Главная

ГЛАВА 2.
ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВО В КОРЕЕ XVI — XVIII ВЕКОВ

карта сайта

 

Главы из книги А.Н. Ланькова
«Политеческая борьба в Корее XVI – XVIII вв.».

печтатаются в сокращении

Глава 2. ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВО В КОРЕЕ XVI — XVIII ВЕКОВ

 

ГЛАВА 3. НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ КОРЕИ

Государственный переворот 1623г. (из 4-й главы)

  Ван и его двор

С 1392 года у власти в Корее находилась династия Ли, которой суждено было править страной более пяти веков, до захвата Кореи японскими колонизаторами в 1910 г. По закрепившейся в корейской историографии традиции правление этой династии делится на две части: ранний период династии Ли _ (кор. личжо чонги) и поздний период династии Ли (кор. личжо хуги ) границей между ними служит Имчжинская война 1592—1598 гг., после которой в жизни страны произошли заметные изменения.

Высшей фигурой в государственном аппарате Кореи был монарх, носивший титул вана. Сам этот титул — китайского происхождения, некогда его носили правители Китая из династии Чжоу ( XI — III вв. до н. э.), но в более поздние времена ванами стали называть правителей более низкого по сравнению с китайским императором статуса, в частности владетелей удельных княжеств в самом Китае и монархов сопредельных стран. Наиболее точным переводом этого титула является, как считает А. А. Бокщанин, слово "князь", но в европейской корееведной литературе ещё с XIX в. вана но традиции именуют королем, а словом "князь" переводят высший корейский аристократический титул "гун". Как бы то ни бьио, надо помнить, что уже само по себе принятие корейским правителем этого титула означало признание вассального положения Кореи по отношению к Китаю.

Члены семьи вана и его родственники, входившие в клан Ли, представители которого почти пять веков удерживали власть в Корее, образовывали прослойку высшей наследственной знати. Однако в политической жизни страны многочисленные родственники вана особой роли не играли и в качестве сплочённой самостоятельной силы обычно не выступали, В этом отношении при династии Ли положение не слишком отличалось от того, что существовало при предыдущей династии Коре.

Несмотря на то, что старший сын от главной жены имел по конфуцианской традиции некоторые преимущества ритуального характера, строгого порядка престолонаследия в Корее не существовало. Ван сам назначал себе наследника, причём им далеко не всегда становился старший сын, более того — в некоторых случаях наследника себе ван выбирал из числа своих близких родственников, а не сыновей. Подобная система престолонаследия должна была, в соответствии с конфуцианскими представлениями, обеспечить передачу власти наиболее достойному, но на практике она вела к частым конфликтам при дворе, которые приобретали особую ожесточённость в тех случаях, когда конкурирующие кандидаты на пост наследника происходили от разных матерей (у вана кроме жены было много наложниц) и в борьбу вступали представители тех родов, к которым принадлежали эти женщины.

Как главные жены, так и многие наложницы ванов происходили преимущественно из узкого круга знатных столичных родов, которые образовывали высшую аристократию-- польёль. Сплочённый и многочисленный клан родственников жены вана был весомой силой, игравшей в политической жизни страны немалую роль. Обычно род жены вана (или его любимой наложницы) не ограничивался одними политическими выгодами своего положения, а стремился извлечь из него и материальную пользу, добиваясь от вана земельных пожалований, доходных мест в государственном аппарате, дорогих подарков. Нельзя, однако, не отметить, что в XVII—XVIII вв. политический вес родственников жены вана заметно уменьшился по сравнению с предшествующим периодом, когда они выступали в качестве важнейшей политической силы, противостоящей конфуцианской бюрократии. 

Центральный государственный аппарат

Ван был верховным правителем страны, но в то же самое время власть его, в полном соответствии с конфуцианским учением, достаточно жёстко ограничивалась разветвлённым государственным аппаратом, который, обладая очень большой степенью автономии, отнюдь не был простым орудием в руках монарха. Образцом построения государственного аппарата для Кореи, как и для многих других стран Дальнего Востока, служило административное устройство китайской династии Тан ( VII — X вв.), которое, однако, было несколько видоизменено в соответствии с особенностями политической традиции Кореи. Устройство корейского государственного аппарата отличалось, по крайней мере по средневековым меркам, чёткостью и строгой иерархичностью. Каждый из чиновников имел опре делённый ранг. Всего рангов было 9, но каждый из них делился на два: полный и неполный, так что общее количество рангов достигало 18. Все чиновники в соответствии с их рангами делились на три большие группы: старшие — с I по III ранг, средние — с IV по VI , младшие — с VII по IX .

Высшим органом государственного управления в Корее было Ыйчжонбу, ("ведомство дня обсуждения дел правления"). Во главе него стоял рёныйчжон, чиновник 1-го полного ранга, своего рода первый министр страны, руководитель всей государственной администрации. Кроме него в состав Ыйчжонбу входили: "левый" и "правый" ыйчжоны , оба — чиновники 1-го полного ранга), три чонсына (чиновники 1-го неполного ранга) и ряд других, не столь высокопоставленных сановников. Главной задачей Ыйчжонбу было: "управлять сановниками, умиротворять народ, обеспечивать гармонию инь и ян, вести дела с соседними государствами". Уже из этого видно, что в ведении Ыйчжонбу находились все основные вопросы государственного управления. Органами отраслевого управления являлись министерства (кор. чо - - в русскоязычной литературе их иногда называют "ведомствами" или "палатами").

По традиции на Дальнем Востоке выделялись шесть основных отраслей государственного управления, соответственно и министерств в Корее было шесть. К ним относились:

"Министерство по делам чиновников". Его не случайно всегда называли первым среди министерств, оно играло решающую роль во всех передвижениях корейского чиновничества по служебной лестнице. Должности в этом учреждении всегда были объектом ожесточённой борьбы, ибо, поставив туда своих людей, та или иная группировка получала возможность полностью подчинить своему влиянию государственный аппарат, назначая на все ключевые посты своих сторонников и отстраняя от реальной власти противников. Объектом особых вожделений для соперничающих групп были посты чонранов — чиновников, которые ведали рассмотрением личных дел служилых янбан и их повышением в чинах и рангах.

"Министерство налогов". Ведало финансами, сбором налогов и податей, проведением переписей населения и составлением земельного кадастра, а также деятельностью казённых ремесленников.

"Министерство церемоний". Общеизвестно, какую огромную роль уделяло конфуцианство ритуальным вопросам, поэтому сфера деятельности данного министерства отнюдь не ограничивалась проблемами придворного этикета. Оно занималось также вопросами культа, образования и даже внешней политики: ведь с конфуцианской точки зрения отношения между государствами были лишь частным случаем ритуальных отношений старшего и младшего (сюзерена и вассала, если пользоваться европейской терминологией). Особое значение, разумеется, имели отношения с Китаем*.

* По дальневосточному международному праву вся система межгосударственных отношений мыслилась как строго иерархическая, равенство государств исключалось. Даже если два государства находились на одной ступени лестницы, то есть были, по общепринятой терминологии, братьями, то всё равно вставал вопрос: кто же брат старший, а кто — младший (тем более, что иероглифически понятие "брат вообще" выразить невозможно, есть два иероглифа: "старший брат" и "младший брат").

"Военное министерство". Задачи этого учреждения вполне ясны из его названия. Следует, однако, отметить, что в XVII — XVIII вв. Корея никаких внешних войн не вела (за исключением непродолжительной войны с маньчжурами), крупных волнений на её территории также почти не происходило, так что реальная роль этого учреждения была достаточно скромна. В то же время у военного министерства была и ещё одна функция: его чиновники — чонраны отвечали за передвижение по службе всех военных янбан.

"Министерство наказаний". Ведало судопроизводством, контролировало соблюдение законности, поддерживало общественный порядок.

"Министерство общественных работ". В его ведении находилась организация и проведение любых крупных работ, на которые в порядке трудовой повинности сгонялись крестьяне. Иногда речь шла о сооружении дворцов для вана и его окружения, резиденций губернаторов, но гораздо чаще — о строительстве дамб, каналов, водохранилищ и других ирригационных сооружений, без которых земледелие в Корее сплошь и рядом невозможно.

Во главе каждого министерства стоял пхансо ( в дальнейшем мы будем называть его министром) и его заместитель чхампхан . Министерства делились на отделы — са. В целом все шесть министерств в своей деятельности подчинялись Ыйчжонбу и контролировались им. О подчинённом характере министерств можно судить даже по сравнительно низким рангам их руководителей (2-й полный ранг — у министра, 2-й неполный — у его заместителя).

Кроме Ыйчжонбу и шести министерств в центральный аппарат входил и ряд других учреждений, порою игравших немалую роль в руководстве страной. Всей деятельностью государственного аппарата ван руководил через свою личную канцелярию Сынчжонвон, где регистрировались входящие и исходящие бумаги по всем шести отраслям государственного управления. За каждую из этих отраслей отвечал свой чиновник 5-го полного ранга.

Своеобразной организацией был цензорат Саганвон. В задачу этого учреждения входила критика ошибочных действий вана. Критические замечания цензората ван, в принципе, мог и игнорировать, ибо обязательной силы они не имели, но конфуцианская политическая традиция, общая в данном случае для всего Дальнего Востока, требовала, чтобы ван внимательно прислушивался к подобным заявлениям. Понятно, что для соперничающих группировок влияние в цензорате имело огромное значение, так как давало возможность воздействовать на политику страны непосредственно через самого монарха. Во главе Саганвона стоял старший цензор — тэсаган. Контрольные функции выполняло и другое учреждение — Сахонбу. Если Саганвон контролировал самого вана, то Сахонбу — чиновничество. Во главе этого органа стоял тэсахов, чиновник 2-го неполного ранга. Для любой политической группировки было важно, чтобы на ключевых постах в Сахонбу находились "свои люди", ибо это давало очень большие возможности в борьбе с противниками, которых легко было обвинить в злоупотреблениях и устранить с тех или иных важных постов.

Кроме того, в центральном аппарате существовало ещё четыре учреждения, которые немало значили в политической жизни страны, хотя их чиновники имели весьма скромные ранги. Показательно, что главой каждого из этих учреждений по совместительству был кто-то из руководства Ыйчжонбу. К ним относились:

1. Кёнъён — учреждение, ведавшее образованием вана, подбиравшее для него необходимую конфуцианскую литературу.

2. Хонмунгван — орган, отвечавший за подготовку решений по тем или иным политическим вопросам, своего рода "палата советников" при особе вана.

3. Йемунгван — канцелярия, ведавшая составлением текстов указов.

4. Чхунчхугван — канцелярия летописания, ведавшая сбором исторических материалов и составлением официальных исторических сочинений.

Совершенно особую роль в общественной, политической и научной жизни Кореи играла высшая конфуцианская академия Сонпонгван , которая, как и все государственные учебные заведения, подчинялась министерству церемоний. Она была важнейшим центром изучения и пропаганды конфуцианства, наиболее престижным учебным заведением страны, через которое прошли почти все представители высшего корейского чиновничества.

Говоря об особенностях корейского государственного аппарата, нельзя не обратить внимания на резкое противопоставление столичного и провинциального чиновничества (надо отметить, что речь здесь идёт только о номенклатурном штатном чиновничестве, а не о многочисленных канцеляристах, писарях, курьерах, которые не считались чиновниками в точном смысле слова). Служить в столице было и престижнее, и просто выгоднее, так что за места в центральном аппарате шла жёсткая борьба. Её обострению немало способствовала и крайняя немногочисленность столичного чиновничества...

Местная администрация

В 1413 г. в административном отношении страна была разделена на восемь провинций, во главе каждой стоял губернатор кванчхальса (чиновник 4-го ранга).

Центральная власть опасалась (и, видимо, не без оснований), что между местными влиятельными янбанами и губернатором установятся излишне прочные связи, которые могут, во-первых, стать основой для самых разных мошенничеств с государственным имуществом, а во-вторых, — создать условия для роста местного сепаратизма. Чтобы избежать этого, организовывались систематические перетасовки государственного аппарата, для большинства провинциальных чиновников устанавливались предельные сроки пребывания на одном посту. Для губернаторов этот срок составлял всего 2 года. Поэтому жизнь корейского чиновника проходила в постоянных разъездах с места на место.

Провинции делились на более мелкие административные единицы уезды (кор. ып) число которых достигало 350. Уезды были различны по своему статусу, выделялись пять их видов, различающихся значением и размерами, но в пределах провинции все уезды непосредственно подчинялись губернатору. Уездные начальники (их называли сурён ) назначались из центра, срок их пребывания в должности ограничивался тремя либо шестью годами в зависимости от ранга уезда [65, с. 298]. Деятельность их контролировалась губернатором, который два раза в год, весной и осенью, был обязан совершать инспекционные поездки по вверенной ему провинции. Губернатор вместе со своим помощником тоса специально ведавшим вопросами наблюдения за чиновниками, отвечал за аттестацию уездных начальников и, таким образом, определял возможности их карьеры.

При губернаторе, как и при уездных начальниках, существовали свои канцелярии, специальные чиновники которых отвечали за 6 отраслей государственного управления. При этом по традиции особую роль играли начальники отделов по делам чиновников, налогов и наказаний, причём начальник отдела налогов был главным заместителем губернатора.

На уездных начальниках оканчивалась лестница номенклатурного чиновничества, включённого в официальные списки, назначавшегося и сменявшегося центральными властями. Весь аппарат уездного управления комплектовался из представителей местной элиты. На территории уезда имелось несколько "волостей" (кор. мен), то есть сельских общин, но роль правительственных чиновников там играли старосты, назначавшиеся вышестоящими властями по согласованию с местной верхушкой (фактически они находились под контролем местной элиты и неслужилых янбан). Внутри община делилась на пятидворки -- приём организации населения и фискально-полицейского контроля над ним, распространённый на Дальнем Востоке с времён легистских экспериментов III в. до н. э. и едва ли не доживший до наших дней. Таким образом, на уровне уезда пирамида центральной бюрократии кончалась, на более низких уровнях административные функции возлагались на контролируемые местными землевладельцами общинные организации, которые органично дополняли власть центральной бюрократии, служа ей своего рода низовым фундаментом. Община врастала в государственный аппарат и становилась его органической частью.

Характерной чертой жизни корейской деревни было обилие самых разнообразных автономных, самоуправляемых организаций, всяческих союзов, обществ, артелей. Все они объединялись под общим названием "ке". Особое развите они получили в XVIII в., когда распалась система казённого ремесла, но определённое распространение имели и раньше. Эти организации были сравнительно независимы от властей и находились, как правило, под управлением местных землевладельцев или, реже, богатых торговцев. Хотя они не относились к государственному аппарату, во многих случаях тесно смыкались с ним.

Наибольшее распространение получили союзы взаимопомощи хянъяк. Члены этих союзов, игравших в жизни корейской глубинки огромную роль, периодически проводили общие собрания, где обсуждали местные дела и наказывали своих членов, совершивших различные проступки или нарушивших строгие нормы конфуцианской морали. Кроме того, члены союзов при необходимости оказывали друг другу всяческую помощь: ссужали деньгами и зерном, вместе участвовали в особо тяжёлых работах и т. п. С союзами "хянъяк" были тесно связаны и "общества взаимного кредита", своего рода кассы взаимопомощи сачхан , члены которых оказывали друг другу в случае необходимости помощь зерновыми ссудами. Союзы "хянъяк" пользовались обычно довольно ощутимой поддержкой властей и конфуцианской элиты, которые воспринимали их как живое воплощение столь высоко ценимого конфуцианством духа патриархального соседского братства и взаимопомощи…

Существовали и мощные организации торговцев цехового типа, также автономные от властей и имевшие централизованное руководство в масштабе провинции, а то и всей страны. Из таких объединений наиболее известны были союзы бродячих торговцев-коробейников и союзы содержателей постоялых дворов. Члены их ревниво оберегали свои привилегии, изгоняли не входящих в цех торговцев -- чужаков, а в случае конфликта с властями выступали против них единым фронтом. Однако подобные столкновения были весьма редки, в целом верхушка цеховых объединений, используя конфуцианское учение о "сыновней почтительности", жёстко контролировала основную массу мелких торговцев и ремесленников и не шла на столкновения с бюрократией, а, наоборот, сливалась с ней, превращая свои цеховые организации в продолжение бюрократического аппарата точно так же, как общинная верхушка превращала в часть этого аппарата общину.

Совоны

Совершенно особая роль в корейской идеологической и политической жизни принадлежала такому своеобразному общественному институту, как совоны . Естественно, что в борьбе за посты, за разнообразные формальные и неформальные интересы янбаны нуждались в организации, которая могла бы обеспечить объединение усилий родов, проживающих в одной местности. Такими организациями, обеспечивающими региональные интересы местных янбанских группировок, стали совоны.

Что же представлял собой совон? Формально это был храм, посвящённый памяти кого-либо из выдающихся конфуцианских деятелей прошлого (некоторые совоны посвящались китайским ученым чиновникам, но подавляющее большинство сооружалось в честь отечественных, корейских деятелей), где совершались поминальные церемонии в его честь и приносили жертвы его духу. В то же время при совоне имелась небольшая школа, в которой дети из янбанских семей изучали китайский язык, конфуцианские каноны, исторические и философские сочинения. Совон служил также, чем-то вроде клуба, где местные янбаны собирались для обсуждения своих дел, для научных (главным образом философских) и политических споров. Совоны играли для региональных группировок, обычно ограниченных рамками одного или нескольких уездов, роль организующих центров. С середины XVI в. некоторые совоны стали получать от вана собственноручно написанную каллиграфическую вывеску, служившую своего рода жалованной грамотой, а также земли и крепостных-ноби. Такие совоны стали называть "совоны с высочайше пожалованной вывеской". Впрочем, пожалования были достаточно скромны: обычно 3 кёль земли и один крепостной. Число сотрудников и прислуги в совоне ограничивалось: 20 человек для "высочайше пожалованных", 15 — для прочих. Однако в действительности совоны были куда более крупными землевладельцами, чем может показаться на основании этих цифр. Дело в том, что авторитет совона, представлявшего местную янбанскую группировку, был достаточно высок и члены этой группировки (то есть фактически подавляющее большинство местных помещиков) систематически дарили совону ценности, земли и крепостных, так что в XVII — XVIII вв. многие совоны имели по 20—30 кёль земли и несколько десятков крепостных.

Число совонов было весьма значительным. К моменту вступления на престол вана Кёнчжона, то есть к 1721 г., в Корее действовало 235 совонов (в том числе 99 совонов "с высочайше пожалованной вывеской"). В течение XVIII в. рост их численности продолжался весьма высокими темпами: при Кёнчжоне открыли 29 новых совонов, при Ёнчжо (1725—1776) — 159, при Чончжо (1777—1800) — 7. Отношение к совонам у правительства и центральных властей на разных периодах истории было различным. Первоначально, в XVI в., правительство даже в определённой степени поддерживало совоны, но со временем положение изменилось. В XVII в. резко обострилась борьба янбанских группировок за влияние, вылившаяся в столкновения "партий" и череду государственных переворотов. Именно в те годы в Сеуле распространилась пословица: "10 сынчжонов (сынчжон — один из высших чиновников в Ыйчжонбу. — А. Л.) не сравнятся с одной женой вана, 10 жен вана не сравнятся с одним саримом (сарим — конфуцианский учёный-чиновник из янбан. — А. Л.)". Рост влияния группировок, в качестве организационных и идейных центров которых зачастую выступали совоны, вел к нестабильности в центре и к ослаблению реального влияния властей на периферии. Кроме того, земли совонов освобождались от налогообложения, так что увеличение их площади вело к сокращению государственных доходов. Поэтому с середины XVII в. начинается борьба с совонами. В 1645 г. свой меморандум с требованием закрытия совонов на имя вана направил Лим Там, а потом — и ряд других сановников. С этого момента началась растянувшаяся на два века борьба за ослабление политического и экономического влияния совонов.

В 1644 и 1657 гг. было категорически запрещено строить новые совоны, не имея на то специального правительственного разрешения, позже были приняты некоторые другие ограничительные меры. Тем не менее в течение XVIII в. добиться перелома в этой борьбе не удалось, совоны продолжали увеличивать своё влияние и богатство. По-видимому, это было вызвано тем, что сам корейский государственный аппарат состоял в основном из людей, прошедших в молодости через школу совонов. Они сохраняли тесные связи с той или иной группировкой и сами были частью той системы социальной организации правящего класса, неотъемлемым элементом которой являлись совоны. Иногда они выступали против тех конкретных совонов, с которыми были связаны их противники, но очень редко — против всей системы как таковой. Поэтому все попытки ограничить рост совонов в XVIII в. привели лишь к частичному успеху. В результате реформ Ёнчжо в середине XVIII в. число совонов заметно сократилось, но их влияние всё равно оставалось очень большим. По-настоящему эта сложная социально-политическая задача бьпа решена лишь в середине XIX в., в период реформ Тэвонгуна.

Государственные экзамены

Как уже говорилось, огромную роль в жизни старой Кореи, в деятельности её государственного аппарата играл институт государственных экзаменов. Он попал в Корею из Китая, но в условиях корейского феодального общества с жёсткой сословной системой сущность государственных экзаменов не могла не претерпеть серьёзных изменений, хотя форма их и осталась очень похожей на ту, которая была принята в Китае.

…В Китае, где не существовало жёстко закреплённого и передающегося по наследству сословного статуса, экзамены носили характер испытаний на право войти в ряды чиновничьей элиты, путь в которую был теоретически открыт почти для любого желающего. В Корее, где существовала система наследственных сословий, к экзаменам допускались (за некоторыми исключениями) лишь представители господствующего сословия янбан. Право занимать чиновничьи посты принадлежало им уже в силу их происхождения, удачная сдача экзамена лишь ускоряла карьеру и увеличивала престиж сдавшего.

В Корее существовало большое число экзаменов разных видов. Помимо испытаний на знание конфуцианского канона, которые проходили претендующие на чиновничьи посты молодые янбаны, существовали экзамены по специальным дисциплинам (языкам, математике, гаданию, юриспруденции) для представителей сословия чунъинов, а также экзамены на элементарную грамотность для низших канцелярских работников, к которым допускались и простолюдины. Однако эти экзамены были малопрестижны и носили чисто квалификационный характер: их сдача подтверждала право на ту или иную должность, требующую специальных знаний. Совсем другую роль играли экзамены для янбан по знанию конфуцианского канона. В Корее существовало несколько видов подобных экзаменов.

Экзамены согва , то есть "малые экзамены", проводились раз в три года и сами по себе не давали права занимать чиновничьи должности, их целью было отобрать кандидатов для поступления в высшую конфуцианскую академию Сонпонгван. Строго говоря, под названием "согва" было объединено два одновременно проводившихся экзамена, несколько отличных по своей программе: экзамены на звание чинса и экзамены на звание сэнвон . На первом из них проверяли умение слагать стихи на китайском языке в соответствии со строгими правилами традиционного стихосложения, а на втором – умение писать сочинения на темы из конфуцианского "Четверокнижия". Количество выдержавших каждый из этих экзаменов составляло 130 человек*. Право поступления в академию Сонпонгван использовали далеко не все, кому удалось успешно сдать экзамены, но уже одно звание сэнвона или чинса высоко котировалось среди янбан и заметно повышало престиж его обладателя.

До 1603 г. экзамен "согва" проводился в два этапа, с отборочной проверкой в провинция, а количество выдержавших составляло 200 человек.

Другим видом экзаменов был экзамен мунгва , "гражданский экзамен"), который также называли тэгва , "большой экзамен"). На нём отбирались 33 человека для непосредственного поступления на государственную службу. В экзамене могли участвовать как обычные янбаны, так и те, кто уже удостоился званий чинса и сэнвона. Экзамен проводился в три этапа. На первом из них отбирали из числа слушателей Сонпонгвана 50 человек, из числа сеульских янбан — 40 человек, из числа местных янбан — 152 человека. На втором этапе экзамена из этих 242 кандидатов отбиралось 33. Третий этап проходил во дворце, в присутствии вана, на нём никто не отсеивался, но все 33 кандидата в зависимости от их успехов распределялись по трем разрядам, нумеровавшимся циклическими знаками, кроме того, особо отмечался тот из сдавших, кто показал наиболее блестящие знания. Всего к первой группе относили двоих, ко второй — семерых, а к третьей — 23 прошедших экзамен. В ходе экзамена нужно было показать виртуозное владение древнекитайским языком, умение сочинять стихи в соответствии с правилами классического китайского стихосложения, и в особенности, конечно, знание конфуцианского канона и комментариев к нему.

Во многом похожи на мунгва были военные экзамены мугва , сдача которых давала право на занятие военной должности. По организации и программе они были близки к гражданским: военные экзамены также проводились в три этапа, причём на первом из всех кандидатов отбирали 190 человек, на втором из этих кандидатов, в свою очередь, выделяли 28, а на последнем, дворцовом, победителей в соответствии с показанными ими знаниями и умениями распределяли по трем группам. Разница заключалась в том, что на военном экзамене требования к общеконфуцианской подготовке кандидатов были значительно ниже, зато проверялись их специальные военные знания и навыки. Экзаменующиеся показывали умение стрелять деревянными и металлическими стрелами, ездить на коне, а с начала XVII в. — и стрелять из мушкета.

Кроме проводившихся одновременно, раз в три года, экзаменов мунгва и мугва существовали и другие экзамены. Во-первых, по случаю радостных событий в жизни правящей династии объявлялось об организации внеочередных экзаменов. Такие экзамены проводились так же, как и обычные мунгва и мугва. Кроме того, существовали так называемые "специальные гражданские экзамены" (кор. пёльсик тэгва), происходившие раз в десять лет, а также местные экзамены в провинциях, но престиж и значение всех этих экзаменов были сравнительно невелики. Особое место занимали во всей системе экзамены муным, которые сдавали дети чиновников старших рангов. Главной целью их было облегчить служебную карьеру детям высших чиновников, поэтому требования на этих экзаменах были пониженными.

В целом экзамены были трудным испытанием, подготовка к которым требовала много времени и сил. Экзаменующиеся должны были наизусть знать основные книги конфуцианского канона, а также наиболее авторитетные комментарии к ним.

Кроме того, от них требовалось хорошо разбираться в трудах древних историков и философов, в теории стихосложения, знать китайскую историю и литературу и, безусловно, в совершенстве владеть древнекитайским литературным языком. Такая подготовка требовала многолетнего каторжного труда, и, пожалуй, пройти через это могли только люди, воспитанные в соответствии с дальневосточной педагогической традицией, которая предусматривала заучивание наизусть сотен и тысяч страниц сложных, сплошь и рядом начисто непонятных ученику текстов. Экзамен был тяжёлым испытанием, но удачно прошедшие его янбаны могли рассчитывать на хорошее место и блестящую карьеру. Успешная сдача экзаменов уже сама по себе гарантировала повышение в должности и, что было особо важно, существенно увеличивала престиж обладателя учёной степени. В таблице приведены ранги, которые присваивались тем, кто вошёл в число участников завершающего, дворцового, этапа экзаменов мунгва и мугва.

Подобная система, по которой даже весьма успешно сдавшие экзамен кандидаты получали сравнительно низкие чиновничьи ранги, представляется нам результатом влияния практики, сложившейся в Китае, где экзамен использовался для отбора людей на чиновничью службу. В Корее заметная часть экзаменующихся уже имела чиновничьи ранги. В этом случае при успешной сдаче экзамена они получали внеочередное повышение на один ранг.

Экзамены были хотя и самым престижным, но далеко не единственным путём к служебной карьере. Большинство средних и младших чиновников не сдавало экзаменов, обычно они поступали на службу по рекомендации. Это воспринималось современниками как очевидная несправедливость, ибо находилось в кричащем несоответствии с неоконфуцианской традицией. Однако показательно, что у сановной элиты дела обстояли иначе: доля лиц, сдавших экзамены, была среди высшей бюрократии заметно больше, чем среди чиновничества в целом. Так, из 352 крупных чиновников династии Ли 304 (86,4%) прошли через экзаменационную систему. В целом за пятьсот с небольшим лет существования династии Ли государственные экзамены сдали 15547 человек.

Карьера корейского чиновника

Поступление на государственную службу в Корее происходило по одному из трёх каналов. Во-первых, претендент мог пройти через систему государственных конкурсных экзаменов, которая, правда, сама не гарантировала должности, но резко повышала шансы на её получение. Во-вторых, часть высших сановников могла рекомендовать своих протеже на службу. По этому поводу в основном законодательном документе страны "Кёнгук тэчжон" говорилось: "Раз в три года, в первый месяц весны, каждый янбан 3-го ранга и выше выбирает и рекомендует [на службу] трёх человек [каждый]. [Если впоследствии] рекомендованный совершит преступление, то рекомендовавший наказывается вместе с ним". В-третьих, право поступления на службу наследовалось детьми крупных сановников (так называемый "принцип тени"). По "Кёнгук тэчжон", правом свободного поступления на службу пользовались дети заслуженных сановников, мудрых конфуцианцев, а также погибших на воине. Последние два способа поступления на службу (путем рекомендации или по праву наследования) носили название намхэн (Ш -П"), то есть "южный путь". Большинство чиновников поступали на службу именно так, но ортодоксальные неоконфуцианцы относились к этой ситуации весьма критически, считая, что единственно правильный и справедливый способ приема на государственную службу — это сдача экзаменов.

Как уже говорилось, всем корейским чиновникам были присвоены ранги. Во всех учреждениях имелись подробные штатные расписания, в которых было указано, какой ранг должен иметь чиновник для занятия той или иной должности, так что повышение в ранге было тесно связано с повышением в должности. Прохождение службы определялось жёсткими правилами. Для чиновников младших рангов (с 7-го по 9-й) срок, по истечении которого при условии беспорочной службы они должны были быть повышены на один ранг, составлял 450 дней, для более старших чиновников — 900 дней. Но так обстояло дело только в теории, на практике же установленные законом сроки часто нарушались, повышения чиновников происходили не по выслуге, а в зависимости от их родовитости, связей и личных качеств.

Выдвижение чиновников проводилось на основе рассмотрения их личных дел — инса в министерстве по делам чиновников. Сотрудники министерства при появлении вакантной должности составляли список из трёх кандидатов и направляли его на рассмотрение самого вана. Ван отмечал кружком имя того из кандидатов, кто, по его мнению, должен был получить назначение. Так происходило назначение младших чиновников, для чиновников же средних рангов даже утверждение вана не означало ещё, что назначение произошло. Документы уже утверждённого кандидата вместе с подробной родословной его самого и его жены направлялись в два высших контрольных органа - - Сахонбу и Саганвон. Только в том случае, если послужной список и родовитость кандидата там не вызвали сомнений, назначение утверждалось окончательно, и удачливый претендент отправлялся с традиционным благодарственным визитом к вану, его супруге и наследнику.

Конфуцианские идеалы и реальность

Одним из наиболее спорных моментов в нашей исторической науке является вопрос о формационной принадлежности докапиталистических обществ Востока. Дискуссия, то затухая, то вспыхивая с прежней силой, идёт уже четверть века, а единства по этому кардинальному вопросу нет и в ближайшем будущем, похоже, не предвидится.

Тем не менее можно считать доказанным, что некоторые институты, характерные для феодализма в его классическом, европейском варианте, в большинстве средневековых обществ Востока были либо представлены в чрезвычайно специфическом виде, либо даже вовсе отсутствовали. Именно крайне специфическими формами, которые приняли на Востоке такие институты, как крепостное право, частная собственность на землю, сословная система, а зачастую и явным отсутствием всех этих институтов чаще всего пользуются те, кто с сомнением относится к гипотезе о существовании на средневековом Востоке феодального общества.

В немалой степени сомнения эти касаются и Китая — страны, оказавшей огромное влияние на Корею, родины конфуцианства. Как было показано исследователями, основой экономического развития там была государственная собственность на землю, а эксплуатация основного производящего класса -- крестьянства велась не столько индивидуальными эксплуататорами, сколько всем эксплуататорским классом коллективно. Инструментом этой коллективной эксплуатации являлся государственный аппарат, обеспечивающий сбор с формально независимых крестьян-общинников ренты-налога и распределение его среди членов эксплуататорского класса. В таком обществе быть членом эксплуататорского класса означало состоять на государственной службе, бюрократия и эксплуататорский класс в целом были почти тождественны.

Важной чертой китайского общества была ничем формально не ограниченная социальная мобильность, теоретически путь на государственную службу, а значит, и в ряды правящего класса был открыт каждому, для этого было достаточно сдать экзамены на знание конфуцианских канонов. Разумеется, это отсутствие сословных ограничений не означало, что любой желающий мог войти в ряды элиты: для подготовки к экзаменам требовались немалые средства и много свободного времени, но, повторяем, формальных запретов на этот счёт не существовало*.

Не исключено, что сама форма экзаменов, которая требовала многолетней упорной подготовка, была призвана сделать успешную сдачу экзамена абсолютно невозможной для простолюдина, не обладавшего досугом и финансовыми средствами.

Теоретическим идеалом для конфуцианства — ведущей идеологии средневекового Китая была меритократия ("власть лучших"), возвышение людей исключительно в соответствии с их личными качествами, без учёта происхождения. Идеал этот, как и все идеалы на свете, был очень и очень далек от реальности, но сам факт его существования говорит о многом. Особенно разительны его отличия от представлений европейского феодализма, согласно которым власть в обществе должна принадлежать наиболее родовитым представителям высшей аристократии. По традиции в китайском обществе выделялись четыре основные группы: учёные-чиновники, земледельцы, торговцы и ремесленники. Некоторые советские историки называли эти группы сословиями, но мы не можем согласиться с ними и считать правильным употребление этого термина.

Обратимся к самому понятию сословия. В историографии принято выделять два важнейших признака сословий: во-первых, их юридический, а во-вторых, наследственный характер. Таким образом, сословия - - это большие общественные группы, наследственные по характеру, отличающиеся друг от друга юридически закрепленными правами и обязанностями. Упомянутые четыре группы китайского общества — учёные-чиновники, земледельцы, торговцы и ремесленники — не обладали важнейшим признаком сословия: принадлежность к ним не должна была в соответствии с законом в обязательном порядке переходить от отца к сыну, она не была наследственной и юридически закреплённой. Сын купца мог, сдав государственные экзамены, стать чиновником, крестьянин мог заняться ремеслом и т. п. — законом, за некоторым исключением, подобные перемещения не ограничивались. На практике дети в большинстве случаев сохраняли социальный статус своих родителей, но такое положение существует во всех обществах, в том числе и в современных, о наличии сословий в которых говорить не приходится*.

* Хорошо показывает степень социальной мобильности в традиционном Китае следующее: в империи Суй 56—58% всех сдавших экзамен на ученую степень и получивших право стать чиновниками составляли выходцы из неслужилых семей

Вокруг описанной выше картины китайского общества и идут споры. Часть специалистов полагают, что такое общество можно считать вариантом феодального, а часть утверждают, что мы имеем дело с особой социально-экономической формацией (так называемый "азиатский способ производства"). Есть и другие точки зрения. Для нас сейчас нет необходимости вмешиваться в этот затянувшийся спор, а достаточно лишь констатировать, что общественный строй средневекового Китая резко отличался от феодализма в привычных нам европейских формах.

Однако если мы обратимся к жизни Кореи, то обнаружим, что для Кореи XVII — XVIII вв., в отличие от большинства стран Азии, характерно наличие крепостного права, причём крепостные-ноби составляли очень заметную часть сельского населения (в тех районах, о которых у нас есть данные, — более 40%). Широкое распространение получило частное землевладение. Существовала развитая система сословий. Поэтому нет ничего удивительного в том, что почти никто из историков-корееведов как в самой Корее, так и за её пределами не ставит под сомнение феодальный характер корейского общества XVI — XVIII вв.

Следует, однако, вспомнить о том, что общественный строй соседнего Китая имел ряд черт, которые резко отличали его как от Кореи, так и от стран Европы. В то же самое время идеологической основой всей жизни корейских правящих слоев было конфуцианство и пресловутый принцип садэчжуи ("служение старшему", то есть Китаю). Корея в XVII — XIX вв. претендовала на роль самого конфуцианского из всех конфуцианских государств, часто корейские учёные даже утверждали, что в самом Китае учение Конфуция "загрязнено" варварами-маньчжурами, а единственной его хранительницей выступает Корея. В результате возникал резкий разрыв между реальностью и идеалами. Реалии корейского феодального общества не соответствовали идеалам его официальной идеологии — конфуцианства, которое зародилось и сформировалось совсем в других общественных условиях.

Способы разрешения этого противоречия были различны, но самым распространенным, пожалуй, было его игнорирование. Законодательство и официальные документы составлялись в полном соответствии с требованиями конфуцианства, а в практической жизни действовали свои неписаные правила, основанные на сложившейся традиции. Иногда, чтобы подогнать реальность под идеологические стандарты, употреблялся и другой приём: к тому или иному явлению корейской действительности применялся китайский термин, освящённый конфуцианской традицией, но имеющий в корейской практике существенно отличное значение. Конфуцианская терминология, таким образом, сплошь и рядом играла роль своего рода завесы, которая скрывала истинную суть тех или иных общественных явлений, придавая им "благопристойный" (с точки зрения конфуцианства, разумеется) вид. Об этом всегда приходится помнить, когда занимаешься проблемами старой Кореи.

Сословия в корейском обществе

Характерной чертой корейского общества XVI — XVIII вв. был его чётко выраженный сословный характер. Как и в других феодальных обществах, двумя основными антагонистическими классами в нём являлись класс феодалов-землевладельцев и класс крестьян, в качестве других классов выступали ремесленники и торговцы, причём вся или почти вся полнота власти находилась в руках класса землевладельцев. Эта классовая структура одинакова для всех средневековых обществ, но в некоторых из них (в частности, в средневековой Европе, Японии и в самой Корее) наряду с классовой существовала и сословная структура.

В корейских условиях в силу описанных выше причин сословные перегородки фиксировались не письменным законодательством, а юридической практикой. Действительно, в главном законодательном своде династии Ли — кодексе "Кёнгук тэчжон" напрасно было бы искать сколь-нибудь развёрнутую информацию о корейских сословиях, кроме сословия крепостных крестьян-ноби. Такой информации там нет и не может быть, ведь этот кодекс составлялся по образцу китайского законодательного свода "Мин люй", а в Китае, как уже упоминалось, не существовало сословий в точном смысле слова.

Сословная система Кореи была довольно сложной. Среди самих корейцев времён династии Ли не существовало полного единства в отношении того, сколько и каких сословий существует в Корее, нет единого мнения на сей счёт и среди современных учёных. В целом в Корее можно выделить семь основных сословных групп: 1) высшее привилегированное сословие — янбаны ; 2) среднее сословие — чунъины ; 3) потомственное мелкое чиновничество — сори и хянри ; 4) торговцы - - санмин ; 5)ремесленники - - конмин ; 6) свободные крестьяне — янмин ; 7) государственные и частно-зависимые крепостные, а также входившие с ними в одно сословие представители презираемых профессий (куртизанки, мясники) — чхонмин .

Однако объединялись эти группы в сословия по-разному. Если самостоятельный характер янбан и чхонминов обычно не вызывал у современников серьёзных сомнений, то вот все остальные группы то объединялись в одно сословие (обычно его называли "янмин"), то в два (с выделением либо чунъинов, либо ремесленников), то рассматривались порознь. Строгой и общепризнанной схемы тут не было и нет.

Как соотносилось это сословное деление с приведённым выше классовым? В состав класса землевладельцев входили янбаны, чунъины и сори, а также небольшая часть лично свободных крестьян, разбогатевших в условиях начавшегося в XVII в. бурного развития товарно-денежных отношений и разложения крестьянства. Число таких богатых крестьян быстро росло и к концу XVIII в. они превратились в весомую социальную силу. Крестьянство было представлено лично свободными — янминами и крепостными — ноби.

О примерном соотношении сословий в Корее начала XVIII в. можно судить по данным, относящимся к 1690 г. Тогда в уезде Тэгу (один из тех немногих районов, о которых у нас есть сведения) янбаны составляли 7,47%, простолюдины, в число которых включены свободные крестьяне, торговцы и ремесленники, — 49,5%, частнозависимые крепостные 41,45%, государственные крепостные - 1,65% [65, с. 320]. Чунъины в этом списке отсутствуют, так как в своём большинстве они жили в Сеуле и в некоторых других крупных городских центрах.

Ещё более интересные сведения на сей счёт можно найти в обстоятельной статье известного американского историка-корееведа Э. Вагнера, который проанализировал материалы переписи 1663 г. в районе к северу от Сеула. Янбаны там составляли 16,6 %, простолюдины — 30% (в том числе и не выделяемые особо в материалах переписи мелкие местные чиновники — 5%), а крепостные — 53,3% [51]. В целом картина достаточно схожая с той, что имела место под Тэгу, заметно же большее количество янбан во втором случае, возможно объясняется близостью района к столице. Бросается в глаза большая доля крепостных, которые составляли около половины населения позднесредневековой Кореи. Разумеется, с течением времени соотношение сословий не могло оставаться неизменным, в частности, как мы увидим дальше, в течение XVIII в. абсолютная численность и удельный вес янбанского сословия возрастает. В то же самое время постепенно уменьшалась численность казённых крепостных, которые в начале XIX в. были окончательно освобождены.

Далее мы рассмотрим особенности трёх господствующих сословных групп феодальной Кореи: янбан, чунъинов и сори. При этом, однако, надо помнить, что в силу той некоторой юридической неопределённости в положении сословий, о которой говорилось выше, статус большинства сословий, их права и обязанности были также несколько неопределёнными. С достаточной чёткостью законодательство фиксировало только положение "подлых людей" - - чхонминов, некоторой определённостью отличались традиции, относящиеся к янбанам, а вот с остальными сословиями ясности сплошь и рядом не было, многое зависело от местных условий и конкретных обстоятельств.

Янбаны . Янбаны представляли собой высший привилегированный слой феодальной Кореи, который может быть в очень большой степени соотнесён с европейским дворянством. Слово "янбан" буквально означает "две части", так как янбаны чётко делились на две группы: военную и гражданскую. Эти две группы были близки друг к другу, но всё-таки несколько различались по своему положению. Военные янбаны подвергались определённой дискриминации, они по традиции не могли занимать высших государственных постов. Продвижение по военной службе ограничивалось неполным 3-м рангом, более высокие ранги военным янбанам не присваивались.

Теоретически все янбаны должны были находиться на гражданской либо военной службе, но правило это не соблюдалось (как мы увидим в дальнейшем, оно и не могло соблюдаться). Только в том случае, если более трёх поколений одной семьи не служили в государственном аппарате, такая семья официально считалась потерявшей янбанское достоинство и переходила в сословие потомственного мелкого чиновничества сори. Только янбанам была открыта дорога к занятию любых, сколь угодно важных административных постов, хотя и среди янбан большие преимущества имели выходцы из более знатных семей. Вопросам родовитости вопреки неоконфуцианской традиции уделялось в янбанской среде огромное внимание. В XVI — XVIII вв. среди янбан довольно высокими темпами шло расслоение, которое к концу XVII в. привело к выделению аристократической верхушки польёль , состоявшей из членов десятка наиболее родовитых привилегированных родов. Именно эти знатные роды, связанные матримониальными узами друг с другом и с правящей династией, и играли определяющую роль в жизни страны.

Янбаны пользовались рядом привилегий, которые не были связаны непосредственно с чиновничьей службой. В частности, они были неподсудны обычному суду, их деларассматривались в специальном судебном присутствии Ыйгымбу. Значительно смягчены были для янбан и условия тюремного заключения, женщины из янбанских родов могли быть подвергнуты пыткам лишь в исключительных случаях, их нельзя было заковывать в колодки и подвергать некоторым видам телесных наказаний, к преступлениям янбан суд относился довольно мягко и суровые приговоры по их делам были редкостью. Если янбана всё-таки приговаривали к смерти, то он, как правило, избавлялся от позора публичной казни: в большинстве случаев осуждённому предоставляли возможность покончить с собой.

Особое положение янбан подчёркивали их одежда и специальный головной убор. При встрече с янбаном требовалось оказывать ему знаки внимания: едущий верхом простолюдин обязан был спешиться, идущий пешком — поклониться. Сидеть и курить в присутствии янбана категорически запрещалось. В суде янбаны могли давать показания стоя, а не на коленях, как прочие свидетели. Янбан считал ниже своего достоинства выезжать из дома без сопровождения свиты, часто весьма многочисленной [21, с. 348—349].

Традиция полагала, что существуют лишь два вида деятельности, достойные янбана: государственная служба и земледелие, занятия же торговлей и ремеслами традиционно считались низкими, позорными. В условиях быстрого развития товарно-денежных отношений такое традиционное представление неизбежно вело к тому, что янбаны оказывались исключёнными из этого процесса. Более того, проникновение товарных отношений в сельское хозяйство ослабляло саму экономическую базу янбанского сословия - - систему феодального землевладения. Экономической основой жизни янбан были доходы от сдачи в аренду принадлежащих им земельных владений. К сожалению, о размерах и формах частного землевладения в Корее мы знаем мало; этот вопрос обходится источниками, так как по конфуцианским представлениям вся земля должна принадлежать государству в лице монарха, а никакой частной земельной собственности существовать не должно. На службу янбаны могли поступать либо по рекомендации, либо, наконец, сдав государственные экзамены.

Как уже говорилось выше, институт государственных конкурсных экзаменов попал в Корею из Китая, где конфуцианская традиция придавала ему огромное значение. Эти экзамены, когда любой желающий, показав знание философии, истории и, главное, конфуцианского канона, мог рассчитывать на занятие чиновничьего поста и успешную карьеру, были символом меритократических идеалов конфуцианства, их живым воплощением. То огромное значение, которое придавала конкурсно-экзаменационному отбору неоконфуцианская традиция, обусловило заимствование данного института корейскими правящими кругами. Однако в условиях корейского феодального общества с его чётко выраженным сословным делением этот институт должен был неизбежно трансформироваться. Янбаны, естественно, не могли принять принцип бессословного отбора, положенный в основу всей системы экзаменов.

В первое время после прихода к власти новой династии, когда корейская сословная система только складывалась, выходцы из семей простолюдинов также могли сдавать экзамены и занимать после этого чиновничьи должности. Но по мере того, как в XV — XVI вв. перегородки между сословиями становились всё более непроницаемыми, делать это было всё труднее и труднее. Уже в 1537 г. было запрещено сдавать экзамены ремесленникам и торговцам — сказалось конфуцианское пренебрежение к этим "второстепенным занятиям". В то же время, как показал американский исследователь Чхве Ёнхо, вплоть до начала XVII в. в отдельных, всё более редких, случаях свободным крестьянам удавалось пройти через экзаменационное сито, и лишь в XVII в. установилась традиция, сделавшая право на сдачу гражданских экзаменов исключительной сословной привилегией янбан. К военным экзаменам простолюдины допускались и в дальнейшем. Показательно, что эти ограничения не были зафиксированы в письменном законодательстве. Чхве Ёнхо тщательно проанализировал все основные юридические документы династии Ли и не нашёл в них ни одного упоминания о каких-либо официальных запретах простолюдинам сдавать государственные экзамены. В то же самое время предпринятые тем же исследователем попытки обнаружить в документах XVII - XIX вв. сведения о случаях успешной сдачи гражданских экзаменов простолюдинами оказались, в общем, безрезультатны. О существовании в корейской практике не закрепленного письменно запрета на сдачу гражданских экзаменов простолюдинами говорят многие исследователи, занимавшиеся изучением общественного строя Кореи времён династии Ли. Это, как нам представляется, ещё один пример, показывающий, сколь осторожно нужно подходить к корейскому законодательству. Кроме того, права сдавать экзамены были лишены дети янбан от свободных наложниц, потомки политических преступников, дети и внуки вдов вышедших вторично замуж (эти запреты были оговорены в законодательстве).

В момент образования новой династии количество янбан было сравнительно невелико, они составляли лишь несколько процентов населения страны. Однако уровень жизни у янбанских семей был, естественно, значительно выше, чем у крестьянских, детская смертность, следовательно, — ниже, религиозные же представления способствовали высокой рождаемости. В результате и абсолютная численность этого привилегированного слоя, и его удельный вес в течение XIV — XIX вв. быстро увеличивались. К началу XVIII в." в уезде Тэгу, например, янбаны составляли, как уже говорилось, 7,3% всего населения, в дальнейшем их число продолжало расти.

Быстрый рост относительной и абсолютной численности янбанского населения порождал определённые проблемы. Дело в том, что количество гражданских и военных должностей, на которые могли претендовать янбаны (как в столице, так и на периферии) было очень ограничено. Ли Санбэк считает, что в центральном аппарате служило около 400 чиновников; по мнению Пак Тонсо, их было 520. Даже если считать эти цифры заниженными, то всё равно ясно, что совершеннолетних янбан, стремившихся поступить на службу, было много больше, чем должностей.

Этот разрыв стал возникать ещё в XV в., и тогда же власти приняли первые меры, чтобы несколько смягчить создающееся положение. Меры эти были двоякого рода: правительство, во-первых, стремилось замедлить рост численности янбанов, во-вторых, увеличить количество должностей. Ограничить рост численности янбан было довольно просто. В Корее существовала полигиния: кроме главной, "законной" жены у состоятельного мужчины обычно было ещё несколько наложниц. Главная жена, как правило, была янбанского происхождения*, а наложницы — из простолюдинок или даже крепостных-ноби. Естественно, что при такой системе количество детей у каждого янбана было весьма значительным, что не могло не способствовать ещё более быстрому росту янбанского населения. Поэтому в XV в. (начиная с 1406 г.) в Корее был принят ряд законодательных актов, в соответствии с которыми дети янбан от наложниц не наследовали сословного статуса своего отца, а становились простолюдинами. Однако на практике дети янбан от наложниц (в советской корееведческой литературе их принято неточно называть "незаконнорожденными" или "побочными"), обладая, как правило, образованием, воспитанием и некоторыми средствами, не сливались с простолюдинами, а с течением времени образовали особое сословие чуньинов, речь о котором пойдёт дальше.

Для аристократов польёль это требование было обязательным.

Вторая задача - - увеличение количества должностей - - была решена довольно неожиданным способом. С начала XV в. была введена, параллельно с обычной, система фиктивных должностей. Янбаны, получившие такую должность (их называли сангван ), не занимались никакой реальной административной деятельностью, не получали чиновничьих земельных наделов, но тем не менее считались полноправными янбанами, состоящими на государственной службе. Более того, как и настоящие чиновники, носители фиктивных должностей время от времени получали повышения по службе, хотя продолжительность сроков выслуги для них была заметно большей, чем для обычных чиновников. Занятие фиктивной должности ничего непосредственно не давало янбану в материальном плане, но зато гарантировало общественный престиж и сохранение его семьёй привилегированного статуса и в будущем. Однако янбаны, получив фиктивную должность, продолжали мечтать о настоящей, которая давала и материальные преимущества, и ещё больший престиж. Как отметил южнокорейский историк Ли Сонму, "принципом янбан стало — во имя семейных традиций и личной карьеры не удовлетворяться положением сангвана".

Принятые в XV в. меры дали лишь некоторый эффект. Рост численности янбанского слоя продолжался и к началу XVIII в. породил серьёзнейшие проблемы. Многие провинциальные рода разрослись настолько, что уже не могли прокормиться за счёт своих земельных владений. В это время начинается быстрое обнищание янбан, многие из которых впадают в совершенную бедность и остаются без средств к существованию. В результате возникает довольно многочисленный слой нищих янбан, своего рода "люмпен-дворян", окончательно разорившихся, но сохраняющих уверенность в превосходстве над "мужичьём" и мечтающих о "доходном" месте в государственном аппарате, которое одно только могло спасти их от полного обнищания и едва ли не от голодной смерти. Большую роль играл и идеологический фактор — конфуцианский культ государственной службы, представление о том, что административно-политическая деятельность - единственное занятие, достойное образованного и высокоморального человека.

Немало примеров янбанского разорения даёт нам корейская художественная литература XVIII — XIX вв. Наверное, не одному янбану приходилось говорить то, что сказал своей жене герой корейской новеллы написанной как раз в конце XVIII в.: "Я беден, живу в уединении, и должность сама ко мне не придет. Думаю, что в одно прекрасное утро я могу скатиться в яму полнейшей нищеты. Разве не прискорбно это? А если продать оставшуюся землю, то можно выручить четыре сотни лян с лишком. С деньгами надо бы отправиться в Сеул, да попытаться устроиться на службу. Без этого мы просто помрем с голоду. Я уже решил так сделать".

Должностей, однако, не хватало, их было в десятки раз меньше, чем претендентов. Вокруг каждого влиятельного янбана собирались десятки и даже сотни прихлебателей из числа бедных представителей привилегированного сословия. Единственное, на что они надеялись, — это быстрый успех покровителя, его взлёт по карьерной лестнице. В таком случае и они могли рассчитывать на получение каких-то должностей. В ожидании счастливого момента эти прихлебатели всячески заискивали перед своим патроном, служили у него секретарями, выполняли самые разные его поручения, а также (уже по своей инициативе) занимались некоей разновидность "рэкета", вымогая деньги у торговцев и других простолюдинов. Отказывающихся "дать взаймы" обычно затаскивали в какой-нибудь укромный уголок и держали там сутками, время от времени избивая, до тех пор пока они не соглашались дать требуемую сумму.

Чунъины ("среднее сословие"). Другим сословием, также входившим в состав правящего класса, но занимавшим в нём подчинённое по сравнению с янбанами положение, были чунъины. Само это слово в переводе с китайского означает "средние люди", и слой чунъинов был действительно промежуточным, его представители не относились ни к янбанам, ни к простонародью. Первоначально, в XV — XVI вв., сословие чунъинов формировалось из детей янбан от наложниц, впоследствии же оно стало, так сказать, самовоспроизводящимся: дети чунъинов становились чунъинами, хотя приток так называемых "незаконнорожденных" в ряды этого сословия продолжал существовать.

Надо отметить, что, хотя дети наложниц в Корее и подвергались дискриминации, это не означало, что они были полностью отстранены от любой чиновничьей деятельности, как иногда утверждается. Чунъины вполне могли занимать чиновничьи посты, хотя для них были установлены законом верхние пределы продвижения, своего рода "служебные потолки", зачастую довольно высокие. Этот потолок зависел от ранга отца и от сословного происхождения матери, так как среди "побочных" детей чётко выделялись дети от свободных наложниц — со и от крепостных — оль.. ..

Однако получать чисто административные посты чуньинам удавалось редко, в основном представители этого сословия занимали должности технические, требующие не общеконфуцианской, а специальной подготовки. По официальной классификации в Корее выделялись десять специальных дисциплин, которыми преимущественно и занимались чунъины. Это иностранные языки (китайский, монгольский, маньчжурский, японский), медицина, гадательное искусство, живопись, математика, юриспруденция, учение о дао. Эти дисциплины, как и вообще всё, связанное с естественными науками, конфуцианская традиция относила к разряду второстепенных, полагая, что единственным достойным истинного учёного занятием является изучение трудов древних философов и комментариев к ним. Тем не менее достаточно разветвлённому государственному аппарату требовались квалифицированные специалисты -знатоки законов, математики, иностранных языков и т. д., поэтому количество соответствующих должностей было довольно значительным.

В то же самое время, во всей иерархической структуре старой Кореи чунъины занимали подчинённое положение по отношению к янбанам. Проявлялось это и формально: в частности, даже когда чунъины занимали те же посты, что и янбаны, они не получали теоретически полагавшегося им служебного земельного надела.

Сословие чунъинов носило, по-видимому, не такой замкнутый характер, как янбанское. С одной стороны, мелкие чиновники сори и даже простолюдины могли, получив специальное образование и сдав соответствующий экзамен, войти в состав чунъинов (причём эта возможность была, как свидетельствуют корейские историки, не только теоретической); с другой — многочисленные "побочные" дети мелких провинциальных янбан часто оказывались не в состоянии удержать свой сословный статус и превращались в простолюдинов. В то же самое время чунъины были в социальном плане весьма неспокойньш элементом (как, впрочем, и все маргиналы). Обладая образованием, а порою и денежными средствами, ничуть не уступающими янбанским, чунъины не мирились со своим неравноправным положением и добивались признания за ними тех же привилегий, которыми обладали янбаны. Этим объясняется активное участие чунъинов в самых разнообразных оппозиционных выступлениях как политического, так и идеологического характера. Среди идеологов школы "реального знания" сирхак, развернувших в XVIII — XIX вв. яростную атаку на отжившие, но освящённые тысячелетним авторитетом конфуцианские догмы, чунъины играли огромную, едва ли не определяющую роль.

Вопрос об общественном положении чунъинов и детей янбан от наложниц в течение нескольких столетий был предметом ожесточённых споров. Требования представителей этого слоя о получении янбанских привилегий встречали сочувствие у части янбан. В поддержку этих требований выступали такие крупнейшие общественные и политические деятели, как Чо Кванчжо (1482—1519), Лю Хёнвон (1622—1673), Чон Дасан (1762—1836), Пак Чивон (1737—1805). С другой стороны, многие представители привилегированного сословия опасались (и, видимо, не без оснований), что отмена ограничений для детей наложниц может ускорить и без того далеко зашедшее янбанское оскудение, вызвав непомерное увеличение численности янбан и распыление их средств. Споры эти были весьма ожесточённы, дело доходило до крайностей: например, известному писателю и крупному чиновнику Хо Кишу его резкие выступления против дискриминации "побочных" детей стоили ссылки.

В целом надо отметить, что постоянные требования "равноправия" для чунъинов (в действительности речь шла не о равенстве, скажем, с простолюдинами, а о присвоении чунъинам привилегий высшего, янбанского, сословия) не оставались безрезультатными. В 1696 г. правительство сделало первую крупную уступку в этом вопросе, разрешив внукам свободных наложниц и правнукам крепостных сдавать государственные экзамены. Значительно большие уступки были сделаны в конце XVIII и в XIX в.

Наследственные мелкие чиновники - сори. Ещё одним сословием в старой Корее были потомственные мелкие чиновники сори . В замкнутое наследственное сословие эта группа превратилась в XV в. Сори служили на низовых должностях в столичных и провинциальных учреждениях, при этом выделялись две их группы с несколько различным статусом: сеульские сори кёначжон и провинциальные сори хянри .

Хотя формально сори должны бьии заниматься только канцелярской деятельностью, в действительности они пользовались немалым влиянием: ведь в отличие от регулярно и часто сменяемых "номенклатурных" чиновников янбан, сори из поколения в поколение служили в одних и тех же управлениях, на одних и тех же должностях. Основная масса населения поддерживала контакты с властями только через сори, которые имели возможность влиять на исход каждого конкретного дела в угодном им духе, поэтому власть и влияние сори, особенно на периферии, бьии очень значительными. В то же самое время постоянно живущие в родных местах сори устанавливали тесные связи с земляками крупными землевладельцами как из числа янбан, так и из числа разбогатевших простолюдинов. Так что нет ничего удивительного в том, что именно сори бьии активными и ловкими организаторами самых разнообразных махинаций, в первую очередь связанных с налогообложением.

Борьбе со злоупотреблениями уделялось немало внимания, один за другим выходили указы по этому вопросу, но всё бьио безрезультатно. Ещё в XVI в. Чо Сик писал: "Наша страна погибнет из-за хянри!", но и в XVIII в. положение едва ли изменилось к лучшему.

Хянри пользовались определёнными привилегиями, в частности они, подобно янбанам и чунъинам, бьии освобождены от воинской повинности. Впрочем, они могли добиться и полного перехода в неподатное состояние. Для этого требовалось отличиться либо в поимке разбойников, либо в борьбе с неплательщиками налогов и податей. За каждого выявленного неплательщика сори освобождался от налогов на 3 года, а если ему удавалось поймать более 10 уклоняющихся, то освобождение становилось пожизненным, больше 20 — распространялось и на его детей.

Дети сори, собиравшиеся пойти по стопам своего отца, должны были поступить в одну из местных школ, а после её окончания сдать квалификационные экзамены. Это бьии довольно простые испытания, проверялось знание письма (в том числе и корейского ), арифметики и действующего законодательства.

Для представителей этого сословия, как и для чунъинов, бьи также установлен свой служебный потолок, максимальный предел продвижения по службе. Согласно правилам, местные чиновники хянри могли подниматься до 5-го полного, а столичные сори до 7-го полного рангов.

Податные сословия. Кроме перечисленных выше привилегированных сословий в корейском обществе существовали три непривилегарованных сословия: торговцы, ремесленники, крестьяне (всех их часто объединяли под общим названием "простолюдины"), а также дискриминируемое сословие "подлых людей" - - чхонмин, в которое, кроме составлявших в нём абсолютное большинство государственных и частных крепостных, входили также монахи, служители культа, куртизанки-кисэн, шаманки, мясники.

Подробное рассмотрение положения этих сословий в наши задачи не входит, так как они составляли то бесправное большинство населения, которое в любом феодальном обществе почти полностью устранено из активной политической жизни. Лишь в некоторых случаях, в моменты острых социальных и политических конфликтов, когда политическая борьба принимала открытую форму, представители этих сословий могли принимать в ней непосредственное участие. Так, например, обстояли дела во времена вызванных политическими конфликтами волнений, когда к мятежникам из недовольной группировки правящего класса присоединялось немало представителей низов. Однако происходило это достаточно редко. В целом народ был весьма далек от политических страстей верхов. Поэтому в данном случае можно, пожалуй, ознакомиться с положением податных сословий лишь в самых общих чертах.

Экономическое положение свободных крестьян было самым различным: среди них можно было встретить и безземельного арендатора или батрака, и богача-тхохо, скупкой земель разорившихся янбан добившегося немалого влияния. Тем не менее даже весьма богатые землевладельцы не имели политических прав, единственная надежда на повышение своего социального статуса была связана для них с покупкой ян-банского титула. Оформлялась эта покупка как усыновление богача какой-либо янбанской семьей, которой уплачивалась за это большая сумма. Таким образом янбанская семья могла поправить своё пошатнувшееся материальное положение, а тхохо — приобрести янбанские привилегии и связанную с ними относительную неприкосновенность своей личности, дома и имущества. С другой стороны, для владельца крупных мастерских мануфактурного типа такой способ защиты своего положения был абсолютно неприемлем, ведь традиция запрещала янбанам заниматься торгово-ремесленной деятельностью.

Правда, у простолюдинов были и легальные способы изменить своё социальное положение. Как уже упоминалось, они могли (по крайней мере, теоретически) сдавать экзамены на военную должность и в случае успеха войти в ряды янбан. Простолюдины могли также, окончив местную школу, войти и в состав местного чиновничества -- сори. О том, насколько реальной была такая возможность, как и вообще о степени социальной мобильности в Корее, нам судить трудно, для этого требуется провести массовый статистический анализ послужных списков корейской бюрократии, а такая работа может быть выполнена только на основании анализа архивной документации.

Значительно определённее было положение "подлого лица" и крепостных, в отношении которых действовало правило "можно войти в [крепостное сословие], но нельзя выйти [из него]". Стать чхонмином можно было, например, приняв постриг или, для женщины, став кисэн*. Кроме того, дети крепостных матерей даже от свободных отцов-неянбан наследовали сословную принадлежность матерей и становились крепостными.

* Занятие кисэн было обычно наследственным, дочери куртизанок сами становились куртизанками.


Мы старались без нужды не дублировать материалы уже находящиеся в рунете, так что большая часть ссылок ведут на другие сайты.