Главная

ГЛАВА 3.
НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ КОРЕИ

карта сайта

 

Главы из книги А.Н. Ланькова
«Политеческая борьба в Корее XVI – XVIII вв.»

печтатаются в сокращении

Глава 2. ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВО В КОРЕЕ XVI — XVIII ВЕКОВ

Государственный переворот 1623г. (из 4-й главы)

ГЛАВА 3. НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ КОРЕИ:

В последнее время историки и обществоведы уделяют всё большее внимание вопросам политической культуры и политической традиции и тому влиянию, которое исторически сложившиеся стереотипы оказали (и оказывают) на принятие тех или иных решений, на ход социальных и политических процессов в той или иной стране. При изучении истории Кореи необходимо учитывать, что для неё характерен ряд специфических черт политической культуры, многие из которых весьма отличаются от европейских. Без учёта этих традиций, особенностей корейской политической культуры невозможно понимание и осмысление многих черт корейской истории.

Конфуцианство в политической культуре Кореи 

Политическая культура Кореи была частью общедальневосточной политической культуры, основанной на конфуцианстве, огромная роль которого в общественной жизни стран Дальнего Востока в немалой степени объясняется чертами, присущими самой этой идейной системе. Общеизвестно, что конфуцианство с самого своего возникновения уделяло очень мало внимания вопросам гносеологии, натурфилософии, космогонии, которые находились в центре внимания европейской философии с первых веков её существования, но зато проявляло чрезвычайно пристальный интерес к социальной проблематике. Это обстоятельство сказалось и на всей дальнейшей эволюции конфуцианского учения.

Вопрос о том, интересы каких социальных групп выражало конфуцианство в ранние периоды своей истории, остаётся и поныне спорным, но ясно одно: уже довольно рано, по крайней мере в ханъскую эпоху (то есть к началу нашей эры) конфуцианство превратилось в идеологию чиновничества. Конфуцианские установки рассчитаны в первую очередь на человека, служащего или намеревающегося служить в аппарате управления. Ещё на заре нашего востоковедения Н. Я. Бичурин охарактеризовал конфуцианство как "религию учёных", имея в виду под учёными именно чиновников, работников управленческого аппарата. Человеческий идеал в конфуцианстве — это образцовый чиновник; конфуцианские личностные образцы призваны культивировать в первую очередь те качества, которые необходимы для идеального исполнения чиновничьих обязанностей.

Тысячелетия господства конфуцианства в идеологической жизни Китая привели к возникновению в стране настоящего культа чиновничества. Вот что пишет по этому поводу Л. С. Васильев: " Не аристократ или священник, не дворянин-рыцарь или офицер-дуэлянт, а именно учёный-чиновник, грамотей-начётчик всегда были социальным идеалом в старом Китае. Вся направленность социальных устремлений, весь импульс жизни, все личностные желания каждого честолюбивого китайца концентрировались на этом: в многочисленных новеллах и романах, драмах и стихах основная сюжетная линия всегда так или иначе была связана с темой бедного студента, который благодаря терпению, труду, стараниям и способностям преодолел все препятствия, успешно сдал экзамены, получил должность и оказался на вершине почёта, славы и богатства" . В таких условиях, разумеется, не могло быть и речи о том высокомерно-пренебрежительном отношении к чиновничьей службе, которое с давних времён зародилось в европейском (в том числе и русском) мышлении. Наоборот, чиновник был идеалом и образцом для всех слоев общества.

Из Китая этот культ чиновничества вместе с конфуцианской культурой попал и в другие страны Дальнего Востока. Иногда в этих странах он встречался с условиями, столь сильно отличавшимися от китайских, что прижиться ему не удавалось. Так произошло в Японии. Однако гораздо чаще этот заимствованный из Китая культ пускал на новой почве глубокие корни. Примером этого является, в частности, и Корея.

Нормы китайской политической культуры стали проникать в Корею довольно рано, уже в самом начале нашей эры, когда на полуострове появились первые государственные образования. Важной ступенью в распространении этих норм стало введение с 958 г. экзаменационной системы, которая способствовала активному усвоению корейскими чиновниками конфуцианских канонов и комментариев к ним, а также тщательному изучению богатой китайской литературы по вопросам теории государственного управления. С приходом к власти в конце XIV в. династии Ли, признавшей конфуцианство государственной идеологией, позиции китайской политической культуры ещё более укрепились, чему немало способствовало и практически полное устранение из идейной жизни страны такого серьёзного конкурента конфуцианства, как буддизм. Династия Ли постоянно подчёркивала свою верность конфуцианским образцам во всех сферах общественной жизни. Порою корейская правящая элита даже пыталась быть "большими католиками, чем Папа Римский". Так, с середины XVII в. в среде корейской служилой интеллигенции распространилась и получила довольно большую популярность точка зрения, согласно которой истинной хранительницей китайской культурной традиции, "самой конфуцианской" страной мира является именно Корея, а никак не Китай, оказавшийся под властью "варваров" маньчжур и утративший в силу этого свою "идеологическую чистоту".

Надо, однако, отметить, что конфуцианство, попав в Корею, "сменило хозяина", оно было принято на вооружение не совсем теми социальными силами, интересы которых обслуживало в Китае. Начиная с ханьского времени, когда конфуцианство впитало в себя ряд положений легизма и других древнекитайских политических учений и начало принимать свой классический вид, оно было идеологией имперской бюрократии. Главным носителем идей этого учения был служилый человек, работающий в чиновничьем аппарате империи или готовящий себя к такой деятельности. В условиях отсутствия в китайском обществе ясно выраженных сословных различий круг этих людей не имел чётких границ. Едва ли не единственным критерием принадлежности к нему было отношение к государственной службе. Людей, усвоивших нормы конфуцианской культуры, называли "ши" - "служилые", "служащие" (термин, который обычно переводят на русский словом "конфуцианцы").

В корейском обществе времён династии Ли конфуцианство сталкивалось с достаточно развитой системой сословий. Право на занятие чиновничьих должностей было исключительной привилегией высших сословий янбан и отчасти чунъинов. В таких условиях конфуцианство и вообще нормы китайской культуры распространились в первую очередь среди этих сословных групп, термин "ши" или "шидафу" ( садэбу) стал синонимом термина "янбан" - - член высшего сословия).

Конфуцианские личностные образцы

Политическая культура китайских служилых людей "ши" подвергнута всестороннему и глубокому анализу в монографии В. В. Малявина, многие разделы которой специально посвящены этому вопросу. Правда, в исследовании В. В. Малявина речь идёт о позднеханьском периоде ( II в. н. э.), но именно тогда в общих чертах сформировались те стандарты конфуцианской политической культуры, которые впоследствии распространились по всему Дальнему Востоку и просуществовали до начала нашего века. Ряд любопытных наблюдений по интересующему нас вопросу сделан также 3. Г. Лапиной и А. А. Бокщаниным [36; 23]. Мы попытаемся рассмотреть некоторые особенности этих общих для всего Дальнего Востока стандартов применительно к Корее.

Когда мы говорим о том, что конфуцианство призвано было воспитывать в первую очередь те достоинства, которые были необходимы для образцового выполнения чиновничьих обязанностей, мы должны сознавать, что идеальный чиновник в конфуцианском понимании — это исполнительный и трудолюбивый работник, но отнюдь не беспринципный карьерист. Исполнительность и трудолюбие закладывались с детства. Этому способствовала и система образования, которая основывалась на заучивании множества текстов, написанных на непонятном маленькому корейцу древнекитайском языке, и уклад конфуцианского дома с его даже несколько показным трудолюбием, и воспитываемая с самых малых лет подчёркнутая вежливость по отношению к старшим.

В то же самое время конфуцианская традиция недвусмысленно требовала от чиновника смело выступать против ошибочных политических решений, от кого бы они ни исходили, и открыто обличать аморальные поступки, кто бы их ни совершал. Конфуцианская культура высоко ценила чиновничью карьеру, но проповедуемые ею принципы не могли быть программой для того, кто решил пробиться к вершинам власти любой ценой. Для этого достаточно обратиться к биографиям "праведников", тех людей, жизнь которых должна была служить образцом для последующих поколений конфуцианцев. Среди тех, кто предлагался в качестве примера для подражания, было много высших сановников, мудрых советников великих государей древности, но немало и тех, кто поплатился карьерой и даже жизнью за свои смелые и открытые критические выступления.

Речь здесь и далее, разумеется, идёт не о реальной практике поведения, а о той её идеальной модели, которая санкционировалась и насаждалась конфуцианской культурой в качестве образца для подражания. В любом обществе существует довольно большое расхождение между идеалами общепризнанного морального кодекса и реальным поведением большинства людей. Корейское общество XVII — XVIII вв. в этом отношении, конечно, не составляло исключения. Лишь единицы из десятков тысяч корейских янбан всегда вели себя в полном соответствии с жёсткими требованиями конфуцианской морали, остальные же более или менее часто отступали от них. Эта ситуация, повторяем, обычна, она неизбежна в любом обществе.

Важной добродетелью конфуцианского чиновника была его "прямота" (Ш, кор. чик), т. е. способность критиковать те или иные поступки невзирая на лица, открыто высказывать своё мнение по любому политическому вопросу, даже если оно противоречит воззрениям вышестоящих сановников и самого верховного правителя. Власть государя считалась священной, исходящей от Неба, но и это не защищало его от критики. В дальневосточной традиции существовала даже специальная организация — Цензорат (в Корее при династии Ли он назывался Саганвон), главной обязанностью чиновников которого было критиковать те или иные действия вана, если они представлялись неправильными с политической точки зрения или противоречащими требованиям конфуцианской морали.

Разумеется, ван мог игнорировать критику, сместить её организаторов с постов и даже казнить их, но к подобным действиям традиция относилась крайне плохо; поступая так, правитель рисковал вызвать осуждение большинства конфуцианского чиновничества и серьезно подорвать свой авторитет, что могло быть небезопасно. Наоборот, внимательное отношение к критике со стороны вана приветствовалось широкими кругами конфуцианцев, подобные случаи тщательно фиксировались в официальных хрониках. Поэтому правители зачастую демонстративно подчёркивали свою благосклонность к тем, кого молва считала "прямыми конфуцианцами". Так, весной 1625 г. ван Инчжо приказал назначить на пост главного цензора известного своей "прямотой" чиновника Чон Она (1569—1641). В приказе о его назначении говорилось: "Чон Он прямой конфуцианец [кор. чикса ], где же найти ещё людей, подобных ему?".

Критика вана порою могла принимать достаточно резкие формы. Среди корейских конфуцианцев во второй половине XVI в. заметно выделялся Ким Сонъиль. За свою любовь к обличениям и нелицеприятной критике к концу жизни этот человек получил то ли ироническое, то ли уважительное прозвище "тигр во дворце". В хронике "Кукчо погам" описывается такой случай, произошедший с Ким Сонъилем в дни его молодости. Как-то на обязательных для корейского владыки занятиях по изучению конфуцианского канона ван Сончжо обратился к собравшимся с вопросом: "С кем из владык прошлого можете сравнить меня?" Придворные льстецы стали наперебой говорить вану, что сравнить его можно только с Яо и Шунем — образцовыми императорами китайских 1 легенд. Однако сидевший тут же Ким Сонъиль заметил, что вана Сончжо, с одной стороны, можно сравнить с Яо и Шунем, а с другой — с Чжоу и Цзе (два "классических" тирана китайской истории. — А. Л.) и тут же разъяснил: По своим способностям Ваше величество походит на Яо и Шуня, но [Ваше] стремление отвергать добрые советы — это разве не то, что погубило Чжоу и Цзе?.

Эпизод этот неплохо показывает не только характер Ким Сонъиля, но и весьма специфические с европейской точки зрения отношения государя и чиновника в конфуцианской монархии. Власть корейского вана теоретически ничем не ограничивалась, хотя он и признавал своё подчинённое отношение к китайскому императору. Традиция, однако, требовала, чтобы ван при принятии того или иного решения обязательно учитывал мнение чиновников. Как показывает история дворцовой борьбы, последнее слово всегда оставалось за ваном, так как в случае необходимости он мог разжаловать несогласных сановников и заменить их новыми, но и сановники, в свою очередь, могли активно влиять на вана.

Как уже говорилось, конфуцианство стремилось воспитать из своих последователей образцовых чиновников, людей, делающих карьеру в государственном аппарате, но в то же время для него была характерна и сильная отшельническая традиция. Конфуцианский "благородный муж" (кор. кунчжа, кит. цзюнь-цзы) мог являть миру свои достоинства, отдавая все силы чиновничьей службе, но он мог также и проводить дни в уединении, предаваясь научным занятиям и чтению канонов, если не видел возможности найти такую службу, которую считал бы достойной себя. В. В. Малявин, специально изучавший роль отшельнической традиции в конфуцианской политической культуре, считает: «Отшельничество в конфуцианской традиции выступало знаком протеста против искажений истинного "пути правителя", формой пассивной критики (при отсутствии институциональных её форм) действий властей... Но в любом случае отшельничество в китайской традиции не имело ничего общего с нигилизмом, оно было утверждением абсолютных жизненных ценностей "пш"». Это отношение к отшельничеству хорошо выразил позднеханьский сановник Лян Сун, сказав: «Великому мужу подобает при жизни получить титул хоу, а после смерти получать подношения в храме предков. Если это не получается, можно, сидя взаперти, взращивать волю, наслаждаться чтением "Книги песен" ("Шицзин". -А. Л.) и "Книги преданий" ("Шуцзин". — А. Л.)».

Надо учитывать, что термин "отшельник" применен здесь достаточно условно, ибо сам он европейского происхождения и уже в силу этого несёт вполне определённую семантическую нагрузку, вызывает ряд ассоциаций с реалиями западной истории. Порою подобные термины, заимствованные из европейского обихода, но применяемые к дальневосточным реалиям, могут запутать картину, так как они способствуют подсознательному отождествлению каких-либо категорий дальневосточной культуры с "одноимёнными" понятиями европейской, хотя в действительности между ними может существовать огромное различие как по форме, так и по содержанию. Всё вышесказанное относится и к понятию отшельничества.

Конфуцианские отшельники не всегда вели уединённую жизнь. Чаще всего под отшельниками подразумевали конфуцианцев, отказавшихся от службы и предавшихся научным занятиям, поселившихся в деревне, вдали от чиновничьей суеты. Многие из тех, кого в Корее называли отшельниками, активно занимались преподаванием, имели многочисленных учеников и славились своей учёностью. Вообще традиция отшельничества получила в Корее достаточно широкое распространение. В рассматриваемый нами период конфуцианцев в Корее часто называли "саллим'ЧШ #9, то есть "[учёные] с гор и лесов", "отшельники", причём название это зачастую распространялось и на тех из них, кто сдавал экзамены и служил, то есть никаким отшельником не был, а также на тех, кто хотя и жил вне столицы, но активно участвовал в политических делах.

Общественный статус "отшельников" обычно был достаточно высок, традиция требовала от правителей проводить политику привлечения их на службу или по крайней мере делать вид, что такая политика проводится. В Корее после переворота 1623 г. руководители пришедшей к власти группировки провели секретное совещание, на котором были определены две главные политические установки нового правительства. Одна из них гласила: широко использовать на службе отшельников. С этого времени отшельников стали довольно часто назначать на посты по рекомендациям сановников и помимо обычной экзаменационной системы.

В конфуцианской политической культуре существовало два основных способа для выражения своего несогласия с проводящимися высшей властью мероприятиями. Одним из них была демонстративная отставка или непоступление на службу, отшельничество, а другим — подача меморандумов на высочайшее имя. Далеко не все конфуцианцы имели возможность явиться во дворец и на аудиенции лично высказать вану своё несогласие с тем или иным решением или, наоборот, его поддержку. Это было доступно только высшим сановникам. Для подавляющего же большинства чиновничества и неслужащих конфуцианцев единственным реальным способом выразить своё мнение было составление меморандума на высочайшее имя. Традиция требовала, чтобы подобные документы ван рассматривал в обязательном порядке. Эта возможность обращения непосредственно к монарху получила в корейской традиции название онро , "дорога суждений", и обвинение в том, что свобода высказываний ограничивается (букв, "дорога суждений не открыта"), было достаточно серьезным.

Важной действующей силой в политической борьбе в Корее всегда были родственники жены вана, хотя в XVII — XVIII вв. их влияние на политическую жизнь по сравнению с предшествующим периодом заметно уменьшилось. В Корее XVII — XVIII вв. выделилось несколько особо привилегированных родов, женщины из которых становились супругами ванов. Эти роды в современной корейской литературе обозначают термином "польёль", который мы считаем возможным переводить как "аристократия".

Китайская политическая традиция резко и недвусмысленно осуждала попытки родственников императоров по женской линии захватить контроль над государственным аппаратом. Причина такого осуждения ясна: род, к которому принадлежала жена или, чаще, фаворитка правителя, был в императорском Китае главным и самым опасным конкурентом конфуцианской бюрократии в борьбе за власть; другим таким соперником часто выступали евнухи. В Корее ситуация была иной. Евнухи там никогда не представляли собой единой политической силы, они вообще крайне редко вмешивались в административные дела, довольствуясь ролью гаремных служителей. Если же в исключительных случаях евнухи и оказывались вовлечёнными в политику, то как рядовые исполнители, за спинами которых стояли мощные конфуцианские группировки. Что же касается родственников жены вана, так называемых "внешних родственников", то и в корейской истории бывали времена, когда между ними и конфуцианской бюрократией шла ожесточённая борьба.

В рассматриваемый период дела, однако, обстояли иначе: в XVII — XVIII вв. "внешние родственники" вана ни в коей мере не противостояли конфуцианским чиновникам-янбанам, т. к. они сами были выходцами из верхушки этого слоя. "Внешние родственники" не могли не принимать участия в борьбе дворцовых "партий", в которую были вовлечены все или почти все 1представители привилегированного сословия, и поэтому они порой становились объектом критики со стороны конкурирующих группировок, но ни о какой борьбе бюрократии и "внешних родственников" как двух особых, противостоящих друг другу групп в Корее XVII — XVIII вв. не может быть и речи.

Культ гуманитарного знания и историографии

Характерной чертой конфуцианства было присущее ему уважительное отношение к знанию, к образованности. Неустанное пополнение своих знаний считалось важной обязанностью любого ши. Любимое детище конфуцианской мысли — - экзаменационная система отбора на должности призвана была обеспечить возможность службы на чиновничьих постах только лицам, имеющим определённый (весьма высокий) уровень образования. Очень многие конфуцианские чиновники совмещали государственную службу с научными занятиями, исследованиями в области истории и философии и педагогической деятельностью. Это единство государственной службы, преподавательской и научной деятельности в своё время восхищало многих европейских просветителей, которые видели в конфуцианском Китае воплощение своего идеала "просвещённой монархии". Конфуцианское образование носило общий характер, даже те специальные дисциплины, которые могли быть полезны будущему чиновнику, практически не изучались, зато огромное внимание уделялось истории, философии, стихосложению и, конечно, изучению канонических книг. Отношение к специальному знанию в конфуцианской политической культуре было достаточно прохладным. Естественные науки вообще не считались необходимыми для конфуцианского "благородного мужа", они воспринимались как что-то связанное с ремеслом и, следовательно, низкое. Немногим лучше дело обстояло с гуманитарными знаниями прикладного характера, без которых было бы невозможно сколько-нибудь эффективное функционирование чиновничьего аппарата. Симптоматично, что в Корее изучение таких дисциплин, как юриспруденция, иностранные языки или медицина, стало делом чунъинов — сословия, которое находилось на социальной лестнице ниже янбан и рассматривалось ими как неполноценное. Считалось, что для успешной служебной деятельности достаточно общей подготовки и высоких моральных качеств, которые, как подразумевалось, должны были автоматически вырабатываться у любого человека, тщательно изучающего конфуцианские каноны. Главной фигурой в аппарате был конфуцианский начётчик, наизусть знающий множество канонических текстов и комментариев к ним, но не имеющий никакой специальной подготовки. Такой человек мог сегодня руководить постройкой ирригационных каналов, завтра — быть судьей, а послезавтра — отправиться с посольством за границу. Специального образования ему не требовалось, считалось, что его вполне заменяет верность нормам конфуцианского морального кодекса и знание канонов. Некоторая специализация допускалась лишь в военном деле, но и тут, как показал на корейском материале С. В. Волков, она не заходила слишком далеко: военные чиновники часто переходили на гражданскую службу, и наоборот [28, с. 110]. Конечно, в государственном аппарате работали и специалисты, но и в общественном сознании, и на служебной лестнице они стояли заметно ниже "настоящих" конфуцианцев.

Примечательной чертой конфуцианской политической культуры было особое отношении к истории, которое отмечалось многими исследователями. Едва ли с древнейших времён и до наших дней где-либо на земле существовала другая культура, которая уделяла бы столь же пристальное внимание историографии. Всё конфуцианское мышление насквозь пронизано историей, для него характерно обостренное внимание к прошлому. При разборе любой политической (и не только политической) проблемы огромное значение придавалось историческим прецедентам. Особый статус историографии подчёркивался тем, что в обучении ей уделялось много больше внимания, чем любым другим предметам. Получение образования означало в первую очередь тщательное изучение истории и канонических книг (знание естественных наук для конфуцианца не считалось обязательным).

Вопрос о причинах особой роли исторического сознания в политической культуре Дальнего Востока может стать объектом специального исследования, но кое-какие наблюдения по этому поводу возможно сделать уже сейчас. Во-первых, общеизвестна ориентация конфуцианства на идеализированную древность, которая представлялась "золотым веком", эпохой по всем статьям лучшей, чем нынешняя. Отсюда большая популярность лозунгов "возвращения к древности" в политической мысли Дальнего Востока. Во-вторых, обостренное внимание к историографии определялось тем, что посмертная слава в некоторой степени служила заменителем неразработанной в конфуцианстве концепции загробного воздаяния. Как отмечает И. И. Семененко, в конфуцианстве "главным идеалом оставалась погоня за посмертной славой". Культура, в которой главным внешним идеологическим стимулом к моральному поведению было не представление о загробном или земном воздаянии, но посмертная слава и благодарная память потомков, не могла не уделять историографии много внимания.

Историография в Корее была важнейшим государственным делом, им занимались специальные учреждения, оно находилось под жёстким контролем центральных властей. Переписывания истории были частыми и почти неизбежно сопровождали любую крупную перестановку в верхах, низвержение той или иной группировки или даже просто крупного сановника.

С ролью посмертной славы как одного из важнейших внешних стимулов морального поведения связан, по-видимому, ещё один феномен дальневосточной политической культуры, который порою казался странным для европейского сознания: широко распространившаяся практика посмертного назначения на должности и снятия с них, посмертного присвоения (и лишения) почётных званий. Зачастую умершие чиновники или учёные назначались на посты, много более высокие, чем те, которые они занимали при жизни. Посмертные назначения иногда происходили сразу же после кончины, а иногда много десятилетий и даже столетий спустя. Присваиваться посмертно могли любые должности, в том числе и самые высокие. Например, один из живших в начале XVII в., в правление впоследствии низвергнутого вана Кванхэ-гуна, членов правящего дома, сын вана Сончжо и отец вана Инчжо, был в правление своего сына посмертно провозглашён ваном. Ему было присвоено храмовое имя Вончжон, под которым он упоминался во всех официальных материалах как один из монархов правящей династии, хотя в действительности на престоле он не находился ни одного дня, ни одной минуты.

Порою посмертная судьба многих крупных деятелей корейской истории складывалась весьма непросто. Особенно это относится к тем фигурам, которые в глазах потомков приобрели символическое значение и оказались тесно связаны с той или иной политической группировкой либо научным течением. Такие деятели неоднократно посмертно повышались в чине, потом — разжаловались, потом — снова восстанавливались (иногда с повышением). Такова, например, посмертная судьба выдающегося политического деятеля XVI в. Ли И.

Другой характерной чертой конфуцианского мышления было пристальное внимание к ритуальным вопросам. Ритуал в этой культуре не был чем-то формальным, внешним, ему придавалось сакральное значение. Правильное соблюдение ритуала обеспечивало сохранение миропорядка, а его нарушение могло вести к хаосу в обществе и мироздании. Это представление о сакральной силе ритуала, в котором сильны пережитки первобытной магии, заставляло придавать ритуальным вопросам огромное значение. Порою из-за разногласий по проблемам ритуала вспыхивали ожесточённые споры, причём причины таких споров с европейской точки зрения могли казаться совершенно ничтожными. Но дело-то в том, что вопросы ритуала имели в конфуцианской культуре такое значение, что ничто с ними связанное не могло быть второстепенным, или маловажным (факт, который не всегда осознавался представителями других культур и часто вызывал недоумение при их первых контактах с дальневосточной цивилизацией)…

 

… С точки зрения европейца, чуждою традиционной дальневосточной культуре, вопрос о том, как долго должна носить траур та или иная дама из правящего дома, может показаться мелким, не имеющим никакого серьёзного значения. Но тут нельзя забывать об особом отношении к ритуалу в конфуцианском мышлении, о его сакральном характере. Ритуал имел в определённой степени магическое значение, тщательное соблюдение установленных ритуалов обеспечивало сохранение порядка не только в обществе, но и в мироздании. В особой степени это относилось к ритуалам, так или иначе связанным со священными особами монархов, которые, по традиционным представлениям, обладали сакральными свойствами. В подобных вопросах ошибка бьиа недопустима, потому что она могла вести к нарушению миропорядка, к тяжелейшим потрясениям вселенского масштаба. Поэтому споры по вопросу о трауре забушевали в 1659 г. с особой силой…

Принцип садэчжуи

Рассказ об особенностях политической культуры Кореи позднего средневековья был бы откровенно неполным, если бы мы обошли молчанием принцип садэчжуи - - "служения старшему", то есть Китаю. Принцип этот подразумевал признание китайского императора владыкой всего мира, тесные связи с Китаем, копирование его традиций в области государственного устройства, культуры, искусства при весьма сдержанном и даже презрительном отношении к собственной корейской культуре. Корни принципа садэчжуи вполне понятны: корейская государственность формировалась под сильным влиянием китайской, и естественно, что многие корейские государственные институты были скопированы с китайских. Близкое соседство, длительные и тесные связи с великой восточноазиатской империей также способствовали укреплению подобных настроений.

Резко усилилось влияние принципа садэчжуи в начале XV в., когда с приходом к власти династии Ли конфуцианство начинает практически безраздельно господствовать в духовной жизни страны. С этого времени Корея признает свою зависимость от китайской династии Мин, верность которой, как постоянно и настойчиво декларируется, становится краеугольным камнем всей внешней и внутренней политики страны. Для культурной жизни Кореи в тот период было характерно нигилистическое отношение к местным традициям, к родному языку: единственным государственным языком и письменным языком элиты был китайский, всё китайское почиталось образцовым и было объектом подражания. Особенно укрепились подобные настроения после Имчжин-ской войны 1592—1598 гг., когда китайские части, отправленные в Корею минским правительством, сыграли немалую роль в изгнании японских захватчиков.

В 1637 г. в Корею вторглись маньчжуры и силой вынудили правительство страны, которое до этого довольно активно помогало Минам в антиманьчжурской борьбе, признать зависимость Кореи от маньчжурской династии Цин. Семью годами позднее маньчжурские войска заняли Пекин, и династия Цин начала устанавливать свою власть и в Китае. Эти события вызвали немалый разброд среди корейской политической и интеллектуальной элиты (впрочем, в странах средневекового Дальнего Востока эти две группировки практически совпадали). С одной стороны, утеря династией Мин "небесного мандата" освобождала всех её подданных от обязанности служить ей. С другой -- все.симпатии корейской элиты принадлежали свергнутой минской династии, а не маньчжурам, с которыми корейцы издавна близко соседствовали и которых считали "варварами".

На первых порах, пока в самом Китае последние сторонники Ми-нов продолжали оказывать сопротивление маньчжурам, многие в Корее рассматривали соглашение 1637 г. как временный шаг, как вынужденную хитрость. В 1650-х гг. группа наиболее непримиримых ортодоксов во главе с выдающимся политическим деятелем того времени Сон Сирёлем в обстановке глубочайшей секретности даже готовила план похода против пинской династии в поддержку Минов. Но после того как сопротивление сторонников свергаутой династии в южном Китае было полностью подавлено, обстоятельства приняли такой оборот, что авантюристичность этого плана стала вполне ясна даже самим его создателям, и от него пришлось отказаться. С тех пор и до конца XIX в. династия Ли признавала свою зависимость от цинского Китая, хотя это и сочеталось порою с более или менее замаскированными выпадами против Цинов, которых корейская конфуцианская элита по-прежнему где-то в глубине души продолжала считать "варварами". Отпечаток этих воззрений носит, в частности, и уже упоминавшееся представление о Корее как о единственной хранительнице конфуцианских традиций.

Объективно установление власти династии Цин в Китае способствовало и некоторому пересмотру былого нигилистического отношения корейской элиты к родному языку и своим собственным культурным ценностям. Этот пересмотр начался в XVII в. и был во многом связан с происходившими тогда в самом корейском обществе глубокими социальными сдвигами, однако и изменение ситуации в Китае немало его стимулировало. Тем не менее, восприятие китайской культуры как безусловного образца для подражания просуществовало в Корее вплоть до начала нашего века.

"Партии"

Ещё одной характерной чертой жизни корейской правящей элиты было её деление на группировки или "партии" (кор. тан, кит. дан). Термин этот китайского происхождения, в современных языках Дальнего Востока (китайском, корейском, японском и вьетнамском) он означает "политическая партия". В данной работе мы также переводим его как "партия", но ставим это слово в кавычки, чтобы подчеркнуть, что речь идёт не о партии в современном смысле слова, а - о совершенно другом политическом образовании. В то же самое время мы считаем всё-таки возможным называть эти образования "партиями", ведь и в европейских языках слово это первоначально означало придворную группировку и лишь впоследствии, с началом Нового времени, приобрело современное значение.

В политической культуре стран Дальнего Востока отношение к явлению, которое обозначалось термином "тан", было однозначно негативным. Конфуцианская ортодоксия не признавала за чиновниками права на образование группировок, групповщина резко и последовательно осуждалась всей идеологической традицией. Изначально термин "дан" использовался в древнейшем Китае для обозначения одного из видов общины, но уже с древних времён он приобрел значение "группа", "клика", причём носил чётко выраженный негативный характер. Впоследствии такое отношение к "партиям" стало на Дальнем Востоке традицией. Особо усилилось оно во времена династии Суп, когда в XI в. борьба группировок в Китае достигла крайнего накала. Тогда в дальневосточном политическом лексиконе появилось выражение «борьба "партий" губит страну». Хорошо была известна в Корее и фраза крупного сановника и учёного сунской эпохи Оуян Сю: «Общие принципы объединяют благородных мужей — и они становятся друзьями, общая выгода объединяет мелких людишек — и они создают "партии"».

Единственной задачей конфуцианского "благородного мужа" считалась борьба за благо государства, никакие групповые интересы с этим совмещаться не могли. Для конфуцианской традиции характерно чёткое противопоставление "личного" (кор. са) и "общего" ( кор. кон), причём обвинение в том, что конфуцианец ставит "личное" выше "общего" звучало достаточно серьёзно, а создание "партии" было, по общему мнению, как раз воплощением именно такого аморального поведения. Чтобы это подчеркнуть, "партии" иногда даже называли садан , соединяя таким образом два термина, каждый из которых обладал чётко выраженной негативной семантической окраской.

С другой стороны, когда термин "тан" закрепился, многие из тех политических деятелей, которые сами активно участвовали в борьбе "партий", стали использовать всяческие словесные ухищрения, дабы хоть как-то смягчить изначально присущий самому слову "тан" отрицательный смысл. Некоторое распространение, например, получил оборот «партия благородных мужей» (кор. кунчжа чжи дан), который был явно рассчитан на человека, хорошо знакомого с только что датировавшимся высказыванием Оуян Сю. Предпринимались и другие попытки "семантической реабилитации" термина "тан". Все эти усилия едва ли давали должный эффект: в политической культуре традиционного Дальнего Востока термин "тан" носил безусловно негативную окраску.

Тем не менее несмотря на все инвективы, "партии" продолжали существовать. В Корее XVI — XVIII вв. их борьба превратилась в основной фактор внутриполитической жизни, создала немалую угрозу стабильности страны.

Особенности "партий". ... Один из главных вопросов, на которые хотелось бы дать ответ в настоящей работе, — это вопрос о социальной подоплеке борьбы "партий", о причинах её возникновения. В принципе возможны два предположения. Первое: "партии" суть выразители интересов каких-то социальных или региональных групп правящего класса, за каждой "партией." стоит та или иная группа янбан со своими специфическими интересами. Второе: между "партиями" нет никаких принципиальных различий, все они примерно однородны в социальном отношении, ни одна из них не выражает интересов каких-то особых общественных слоев, а их возникновение вызвано какими-то особенностями социальной структуры Кореи в рассматриваемый период.

Если в качестве рабочей гипотезы принять первое предположение, то встаёт вопрос: интересы каких социальных групп отражала каждая из "партий"? Чтобы выяснить это, необходимо, во-первых, проанализировать политические позиции "партий", во-вторых, рассмотреть их идеологические представления и, в-третьих, обратить самое пристальное внимание на их состав. Если в результате анализа всех этих аспектов не удастся обнаружить каких-либо различий между "партиями", то в таком случае придётся отказаться от предположения, будто каждая "партия" выражала интересы неких социальных групп, и начинать поиски каких-то нных механизмов, которые могли порождать борьбу "партий".

Если говорить о различиях в политической линии Восточной и Западной "партий", то обнаружить их в доступных нам источниках не просто трудно, но даже невозможно. Более того, отсутствуют не только различия в политическом курсе, но и, собственно говоря, сам курс как таковой. За пятнадцать лет борьбы ни Восточная, ни Западная "партии" не выработали какой-либо стратегии по вопросам внутренней или внешней политики. Поводом для ожесточённых столкновений этих противоборствующих группировок обычно были, как мы видели, обстоятельства мелкие, часто связанные с обычной чиновничьей борьбой за карьерное продвижение, за место повыше и повыгоднее. Ни разу в спорах противостоящих группировок не были затронуты сколь-нибудь серьёзные вопросы внутренней или внешней политики.

Второй сферой, на которую в поисках социальных корней корейских "партий" следует обратить самое пристальное внимание, является идеология. Здесь нас подстерегают немалые сложности. Отчасти они носят общеметодологический характер и выражаются в том, что идеология отражает социальные интересы опосредованно, зачастую в самой причудливой форме; отчасти же упомянутые сложности связаны с конкретной ситуацией, сложившейся в рассматриваемое время. Так, говорить об идеологических воззрениях Восточной и Западной "партий" в конце XVI в. сложно потому, что если в рядах Западной "партии" был такой блестящий и разносторонний мыслитель, как Ли И, то среди "восточных" нельзя найти ни одной фигуры, которая хотя бы отдалённо могла сравниться с этим выдающимся деятелем.

Остановимся здесь на некоторых воззрениях Ли И, благо они хорошо известны и подверглись тщательному разбору и всестороннему изучению в современной корейской литературе. Ли И проявлял большой интерес к вопросам натурфилософии и пюсеологи, к кардинальным мировоззренческим проблемам. Видимо, именно интересом Ли И к этим вопросам было вызвано и его краткое, но бурное увлечение дзэн-буддизмом и традиционными корейскими верованиями (в молодости он даже ездил в Кымгансан, где располагались крупнейшие буддистские монастыри, и остался в одном из них на некоторое время, чтобы изучить основы дзэн). По своим философским воззрениям Ли И был неоконфуцианцем, хотя по некоторым вопросам он выражал своё несогласие со взглядами основателя неоконфуцианства Чжу Си. Ли И активно участвовал в дискуссии о соотношении материального начала ки (кит. ци) и идеального начала ри (кит. ли), которая в то время развернулась среди философов стран Дальнего Востока, причём сам он склонялся к признанию примата материального начала ки (в этом как раз и заключалось его основное разногласие с Чжу Си).

Однако особое внимание должны привлекать не столько обще-философские воззрения Ли И, сколько его взгляды на проблемы общественной жизни. Ли И выдвигал план реформ, целью которого было увеличение сельскохозяйственного производства, в чем Ли И видел, в частности, и гарантию внутриполитической стабильности. «Может быть! "краснобровые" или "желтые повязки" (участники крестьянских восстаний в Древнем Китае. — А. Л.) от природы были склонны к мятежам? — спрашивал Ли И. — Нет, это всего лишь выступления народа, не вынесшего своего бедственного положения». Главными лекарствами от общественных болезней Ли И считал решительную борьбу с коррупцией, сокращение налогов и повинностей, ликвидацию системы круговой поруки, искоренение роскоши. Все эти меры; (за исключением, быть может, ликвидации круговой поруки) вполне укладывались в рамки конфуцианской политической и экономической традиции. Во время социальных кризисов и в Китае, и в Корее обычно выдвигались требования сокращения государственных расходов, снижения налогов, обуздания престижного потребления знати, которое было возможно только за счёт чрезмерного выколачивания средств из крестьян. В конечном счёте все эти меры сводились к облегчению положения крестьянина, призваны были создать ему условия для успешного производительного труда. Вполне традиционными были и две другие области, в которых активно действовал Ли И: развитие местных союзом взаимопомощи хянъяк и совонов. Оба эти института были очень характерны для того времени, которое в корейской историографии именуют поздним периодом династии Ли, и оба они сформировались не без сильного личного воздействия Ли И, одного из их активных теоретиков и организаторов Союзы хянъяк должны были, по мысли : Ли И, облегчать положение крестьян, воспитывать в них дух взаимо! помощи и гуманности, а совоны призваны были стать центрами подготов-1 ки честных и бескорыстных чиновников.

В целом взгляды Ли И по общественным вопросам образуют некоторую систему, порою довольно стройную. Эту систему можно было бы считать своего рода "программой" Западной "партии", если бы не одно обстоятельство. В ходе ожесточённых дискуссий между "западными" и "восточными" ни одно из упомянутых выше воззрений Ли И не затрагивалось (или, скажем осторожнее, в использованных нами источниках нет сведений о каких-либо столкновениях по этим вопросам). Те же совоны или союзы хянъяк, для развития которых так много сделал Ли И, не вызывали никаких отрицательных чувств и у представителей Восточной "партии". В частности, мы помним, что в своё время именно с таким союзом установил связи Чон Ёрип. Не известны нам и какие-либо систематические выступления Восточной "партии" против плана реформ, выдвигавшихся Ли И. Более того, далее мы увидим, что многие из его реформаторски-утопических идей получили распространение среди деятелей Южной "партии", которая выделилась из Восточной после раскола последней в 1591 г.

Третьим фактором, по которому мы можем судить о социальной базе того или иного движения, является его состав. К сожалению, в нашем распоряжении мало данных о составе "партий", но можно отметить, что в источниках нет указаний на связь какой-либо "партии" с каким бы то ни было регионом или социальной группой. Таким образом, не удалось выявить каких-либо серьёзных отличий между "партиями" ни в их составе, ни в отношении к политическим вопросам, ни, наконец, в идейных воззрениях их представителей. Это застаачяет предполагать, что в основе борьбы "партий" лежали не противоречия между различными социальными группировками, а какие-то иные причины, что её порождали некие специфические механизмы, действовавшие в корейском обществе рассматриваемого периода.


Мы старались без нужды не дублировать материалы уже находящиеся в рунете, так что большая часть ссылок ведут на другие сайты.